Семь Семенов - Мария Воробьи

лежала на кровати, на белых накрахмаленных простынях. В комнате пахло ландышевым одеколоном, но никаких запахов тела или приближающейся смерти не было. Семён бы удивился такой белизне простыней, такой чистоте помещения, но взгляд его был прикован к матери. Она была совсем жёлтая, рот её искривился, она дышала тяжело — вдыхала шумно и редко и, казалось, совсем не выдыхала.

Семён замер на пороге. У изголовья на стуле сидела Анна. Она стала старше, это была уже женщина, не девочка, не девушка. Она всем управляла, и все слушались её жестов. Увидев Семёна, она встала, подошла к нему и кратко обняла, ничего не говоря. Потом так же спокойно и деловито принесла ещё один стул и поставила рядом со своим. Семён сел и взял за руку мать. Материна рука…

Материна рука качала колыбель, материна рука вела его за ручку, материна рука его мыла, материна рука подносила ему ложку, материна рука давала ему затрещину, материна рука гладила его по голове, материна рука штопала его порты, материна рука крестила его на ночь, материна рука махала ему вслед, когда он уходил, материна рука… Была похожа на восковую лапку мёртвой птицы.

Ничего живого в матери уже не было, она не похожа уже была на живую: ни тем, как в неё входил и выходил воздух, ни тем, как были обмётаны её губы, ни тем, как было искажено агонией лицо.

— Наталья Ивановна, — негромко сказала Аннушка, — Семён Гаврилович приехал.

Мать не ответила, она уже не могла ничего ответить, она не могла уже ничего понять. Семён хотел спросить, а что же доктор, приходил ли доктор, но не спросил — тяжело было говорить, спрашивать это над распростёртым телом матери.

Скоро началась агония. Мать то ныряла в бездну забвения, то выныривала. Семён весь вспотел. Они сидели с Аннушкой на стульях у её кровати. Это было тяжело — и физически, и душевно. Аннушка часто отходила, и Семён практически чувствовал, как она выдыхает, начинает дышать, выходя из комнаты. Её дежурство началось намного раньше, чем его, — она уже была измотана и измучена к этому часу.

Но Семён тоже отходил. Насколько же легче ему дышалось на кухне, насколько же легче ему дышалось на майской, буйно цветущей улице. Но совесть, долг и любовь к матери всё влекли его обратно, в комнату, которая не была ни смрадной, ни тёмной, ни тесной, но по ощущениям Семёна была похожа на пещеру или гроб.

Раз, два, три — думали они, что она ВСЁ, умерла, — но она продолжила потом хрипло и редко дышать — и потом, когда, к самому вечеру, она умерла на самом деле — они даже не сразу поняли этого. Аннушка перекрестилась. Семён пошёл за фельдшером, тот, увидев ухоженную восьмидесятилетнюю старушку, выписал справку о смерти — и ушёл. Справку отнесли в загс, соседки у изголовья читали Псалтырь.

Была пятница. Мать и умерла так, чтобы никому не причинять неудобств: в пятницу. Всю субботу тело стояло дома, воскресным утром похоронили на кладбище в двадцати верстах от самой Твери. Деды и прадеды были оттуда. Везли на дрогах, сами ехали на подводах.

Мать легла в одну могилу к отцу. Их забросали землёй так, как некогда провожали на свадебное ложе.

Семён потом бывал на могиле, но редко. Аннушка ходила чаще, но потом перестала и она. Кресты покосились со временем, могилы сровнялись. Кладбище было старое, уходило древними могилами вглубь леса, сглаживалось, становилось потом землёй, травой — и обильно и зелено росла та трава. Через двадцать пять лет, когда кладбище совсем опадёт, и отгремят снаряды, отвоют сирены, надгробия со старых могил соберут. Привезут их ко взорванному железнодорожному мосту, и из этого камня отстроят его заново.

Призрачные души будут выходить ночами к этому мосту, пугать вагоновожатых и машинистов поездов. Если бы они могли говорить, они бы сказали:

— Ступайте, ступайте по нашим могилам. Езжайте, езжайте по нашим костям. Это счастливая судьба, в конце концов, — кому-то пригодиться и после смерти.

Но мёртвые не могли говорить. Только смотрели своими пустыми белыми глазами на пролетающие мимо поезда.

Сегодня Аннушка шла рядом с Семёном. Красивое лицо её было печальным, но она не плакала. Она сказала:

— Она хотя бы мучилась недолго.

Семён кивнул, не глядя ей в глаза. Ему казалось, что он никогда никому не сможет посмотреть в глаза, после того как его умирающая мать не увидела его перед смертью.

— Семён Гаврилович, — решительно сказала Анна, — у меня есть жених.

Семён повернул было к ней голову, но не до конца, так голова и повисла стремлением к ней. Он сказал:

— Я вас поздравляю.

— Он мне сказал, чтобы я поговорила с вами сегодня. Он сказал, что сегодня вы уедете, потому что у вас там работа и молодая жена.

Семён остановился и посмотрел всё-таки на неё: недолго продержался его стыд, удивление оказалось сильнее.

— Я не знаю, — сказал Семён. — Да, наверно, уеду.

— Тогда он прав, — сказала ему Аннушка, и её щёки заалели, как флаги на демонстрации. — Наталья Ивановна хотела отписать мне украшения и деньги, которые у неё были, а вам оставить дом. Они у неё были, она их прятала в тряпочке за иконами. Но она не знала, безопасно ли писать их в завещании, поэтому она ничего не написала.

Семён продолжал стоять и смотреть на неё. Чёрные глаза, бывшие все похороны очень сухими, вдруг странно заблестели. В кого только были чёрные глаза? Родители у неё были светлые. Почему из всех дочерей тёти Веры матери отдали растить именно эту?

— Я могла бы вам ничего не говорить, вы бы и не узнали, я одна знала — я и жених. Но я не воровка. Мне тётя Ната вместо второй матери была.

— Да, конечно, — пробормотал Семён, — берите, конечно. Если она так хотела.

— Я не воровка, — повторила девушка и внезапно заплакала.

— Нет, что вы, — засуетился Семён. — Я вас и не обвиняю. Ну что же вы плачете, ну?

Но Анна рыдала всё сильнее и сильнее, а потом и вовсе завыла, не по-девичьи, а как-то по-бабьи гулко. Семён беспомощно обернулся, и другие женщины подошли, окружили Анну объятиями и юбками, скрыли от взгляда Семёна.

Он пошёл домой, и глаза снова опустились долу. Поминки по матери были намного короче, чем по отцу. Пришла её сестра, последняя из тёток, та, что всегда опаздывала. Все сёстры её уже лежали в могиле, и последней из них была Наталья, и сестра теперь, поднимая рюмку, понимала, что опять