Семь Семенов - Мария Воробьи

Семён вылез из погреба, закрыл крышку люка. Он был вымазан в глине и подумал, что это совсем некстати. Поднявшись, он огляделся: но матери больше не было, а дверь была плотно закрыта.

Анна сидела за столом тихо и старалась не плакать.

Семён сказал, чувствуя, что у него нет другого выхода, и боясь не потери дома, но сцены, которая последует за его словами:

— Возьми себе дом. Ты за ней смотрела все эти годы. А я в Москве живу, там у меня жена и служба. Я уже не вернусь. Возьми себе.

Дальше Анна долго плакала и радовалась, и Семён выбрал для себя вещи на память, и она мысленно определила, что ему послать потом почтой. Анна сказала, что хочет отдать за дом хотя бы часть денег, Семён спорил, но всё же сошлись, что будет понемногу посылать. Как-то незаметно в дом пришла Ксения. Семён обнял её, ему-то казалось, что она пришла уже давно. Она подала ему телеграмму, которую соседка послала позапрошлым утром по просьбе Анны.

Всё кончилось, и Ксения с Семёном попрощались с Анной и отправились на станцию. Ксения была какая-то особенно бледная и очень усталая. Она только приехала — и вот опять уезжать. Но завтра был понедельник, и нужно на работу — а тут уже не было ничего, ради чего стоило оставаться.

Был неудобный, полуночный поезд, и в купе они были одни. Он, тяжело дыша, тронулся, помчал Семёна с Ксенией прочь — от этого родного когда-то дома, от этих родительских могил, от города, в котором у него уже никого не было.

Семён сгорбился. Теперь, когда пропали все дневные проблемы, разговоры и люди — он вдруг окончательно понял, что у него умерла мать. Здесь, в поездной пустоте, всё стало реальностью. Он почувствовал, что что-то рвётся у него из глубин, какие-то слова.

— Я виноват, Ксения, — лихорадочно вышёптывал он. — Я любил её больше, чем отца, — и вот отца я смог проводить по-человечески, а здесь я опоздал! Как я мог опоздать к родной матери?

— Ты не виноват, — ласково сказала Ксения. — Ты не знал. Ты не мог знать.

— Я должен был её забрать, — сказал он. — Я должен был…

Ему хотелось плакать, и слёзы, подавляемые весь день, уже почти появились на его глазах, но он держал глаза широко раскрытыми, надеясь, что эти слёзы уйдут в глубину и не прольются. Ему и так казалось стыдным, что такую слабость он обнажил перед молодой женой. Плакать перед ней о матери было не стыдно, но плакать о том, что к матери опоздал, — совестно.

— Ты не виноват, — сказала печально Ксения. — Все мы опоздали к своей матери, если подумать. К матери невозможно успеть.

Лицо у неё было белое и глаза запавшие. Семён подумал, что она очень устала. Их тихий разговор никто не слышал.

— Но этот долг можно отдать иначе.

Семён ее сначала не понял, и тогда она каким-то незаметным для других, но очень чётким жестом коснулась своего живота. Семён не шелохнулся. Руки его задрожали, и он испугался, что голос тоже задрожит. Так он и сидел, и тогда Ксения вдруг остро и почти зло взглянула на него, и подбородок её выдвинулся вперёд, словно она готова была драться. Он понял, что молчать нельзя, и, хотя сказать хотел так много, сказал только:

— Милая…

Но она, кажется, всё поняла. Лицо её разгладилось, с него ушла и обида, и злость.

— Что же теперь? — спросила Ксения. — Если девочка, то будет Наталья?

«Мать, она говорит о моей матери, — понял Семён. — Она предлагает назвать ребёнка в честь моей матери».

— Нет, — сказал он. — У неё была несчастливая судьба. Пусть наша девочка будет счастливая.

— Тогда как? — спросила Ксения, и подбородок её снова выдвинулся. Семён понял, что имя «Наталья» ей не нравилось, но она так хотела подбодрить его, что готова назвать дочь нелюбимым именем, именем его матери.

А он не принял её жертвы. Нежность к ней возросла до каких-то невообразимых масштабов, благодарность не отставала, они слились в один огромный комок, который заполнил, кажется, всё пространство купе, всё пространство поезда, и не было ему ни границ, ни имени.

Тогда Семён сказал единственное возможное:

— Любовь.

— Любовь? — эхом повторила жена.

— Если тебе не нравится…

— Нет, почему. Хорошее имя. Я думаю, будет девочка. Я в бане с девками гадала, нагадали, что первенец мой будет девочкой. Пусть будет Любовь.

И дальше они ехали в молчании, но думали об одном и том же. Матери было… Сколько же ей было? К восьмидесяти, наверно. Она родилась ещё при Николае Первом, в последний год его царствования. Крепостное право ещё не отменили. Достоевский ещё не написал своих романов. В годы Александра Второго росли — и она, и отец. В первый год восшествия на престол Александра Третьего родился Семён.

А его ребёнок — кто там, девочка или мальчик? Лучше бы девочка, и чтобы была похожа на Ксению — родится при советской власти. Как быстро всё. Всего лишь три поколения. Бабка, отец, ребёнок. Меньше века, а столько имен и событий. Столько боли. Столько сплетённых судеб. Судеб, которые были, и судеб, которым быть было не суждено.

Но Семёна слепила эта бездна, и, раз искоса взглянув на неё, он отвёл смертные слабые глаза.

Лучше девочка.

Однажды, придя домой с работы, он нашёл жену сидящей на кровати в слезах. Семён страшно испугался, спросил, слепо и встревоженно хлопая крыльями:

— Что? Что такое? Плохо?

Ксения медленно подняла на него глаза и сказала:

— Нет, не плохо.

— Хочешь чаю? Или калач? Я калач принёс. С ребёнком что-то? Голова? — торопливо заглядывая ей в глаза, спрашивал он.

— Нет, — сказала Ксения. — Калача не хочу. Со мной всё в порядке.

— Что тогда? — не смог не спросить Семён.

— Я смотрела сегодня в зеркало… — сказала она очень спокойно и тут вдруг внезапно всхлипнула. — И я увидела, какой широкий у меня сделался нос. И щёки. Я стала вся одутловатая, я стала как шар. Я не хочу видеть такое лицо в зеркале. Я хочу видеть своё лицо.

— Всего-то! — Семёну хотелось засмеяться. — Это же просто ожидание. Как ты родишь, так всё пройдёт.

— Нет, — сказала она, опять глядя в пустоту. — Ты не понимаешь. Тебе не понять.

— Расскажи, — сказал он ласково. — Я попытаюсь понять. Что ты теряешь? Я в целом довольно понятливый.

— Знаешь, когда про девушек говорят, что они вешний цвет? Она… так мимолетна, эта красота. Она облетает совсем