Семь Семенов - Мария Воробьи

— Ну всё, будет тебе, — сказал он строго и отцепил её от себя. — Ступай с сестрой.

Две его дочери присели на дорожку, а потом отправились, и чёрный бок паровоза повёз Ксению к новой жизни. Сестра Маргарита дала Ксении образование, кормила её в голодные и учебные годы, сестра Маргарита сделала Ксению из деревенской — городской. Но сестра Маргарита не знала ничего про детей и не любила Семёна.

Она считала, что замуж вообще лучше не выходить, а если и выходить, то за какого-то воспитанного, умного, холёного и богатого мужа, а такие немало встречались в двадцатых годах в Москве. Семён был небогатый, не холёный, и нельзя сказать, чтобы очень умный. Семён, чувствуя её неодобрение, сказал неловко:

— Я вам обещаю: я никогда не скажу злого слова вашей сестре. Я ни в чём её не попрекну.

Потом обернулся к Ксении и повторил:

— Я обещаю тебе.

Ксения неловко, одним уголком губ, улыбнулась, а вот Маргарита разозлилась ещё больше: с чего это он, дурак, взял, что сестру можно чем-то попрекать? Семён пытался возразить, что как раз таки нельзя и он не будет, но сцена была дурацкая, полная предубеждений, так что в конце концов он просто замолчал, позволяя жениной сестре всё высказать, чем он ей был негож. (Он был для Ксении стар, это он знал, и сам лучше знал, чем он для жены негож, так что слова Маргариты его как будто не доставали.)

И вот Ксения ждала ребёнка. Сестра Маргарита в деле младенцев ничем не могла помочь, и поэтому из деревни к ним ехала сестра Марья. Младшему Марьиному ребёнку было уже семь лет.

Казалось, была у Ксении мать. Казалось, была у Ксении Маргарита. Но если бы не было Марьи, она бы и не выжила. Марья лечила её, Марья смотрела за ней, Марья растила её. Марья собирала ей приданое, Марья рассказывала о том, что такое женская хворь, Марья перешивала свои платья на юбки сестре, Марья месила хлеб, Марья его жала, Марья его пекла, Марья делала так, чтобы доставалось всем поровну. Такой труд, как труд Марьи, обычно никогда особо не замечают. Марьи особенно не выделяются. У Марий нет лаковых сапог и богатых любовников, Марьи вряд ли могут кого-то устроить в учение.

Когда вошла она, деревенская, усталая, повязавшая платок на волосы, Семён поразился, что это — сестра его жены. Казалось, что двух сестёр разделяют не только годы, а что вообще мало общего есть между ними.

Вошла — по-хозяйски. Всплеснула руками, сказала:

— А кроватка где? А бельё чего не переглажено? Да тут пыли сколько… Ты как часто пол подметаешь?

Ксения посмотрела на Семёна, и лицо её было какое-то несчастное, но он не видел, чем бы мог ей помочь перед той сестрой, что её растила.

Марья готовила, убирала, помогала Ксении, ходила в магазин, но она принесла свои порядки, не такие, какими жили Семён и Ксения. Они и не думали, что у них как-то всё устроено: выходцы из полудеревенских домов и семей, что работное, временное их жильё будет подчиняться каким-то особым правилам, ведь у них даже не было своего дома, а только съёмные комнаты. Но оказалось, что, несмотря на всю временность этого жилья, оно было полноценным домом, и тем более полноценным, что они собирались принести в него ребёнка.

Марья и помогала, и мешала: то успокаивала Ксению, то, наоборот, её накручивала. В выражениях она не стеснялась:

— Да, что-то тебя разнесло. Я все разы в два раза худее была.

Ксения потом плакала ночами, припадая к Семёнову плечу. Но что он мог сказать против сестры-матери? Это же была её сестра-мать? Какое право у него было ей что-то говорить? Было ли оно?

Уговорились, что Марья приедет «к самим родам» и останется на неделю, помочь молодой матери. Но роды всё никак не наступали. Ожидание всё как-то затягивалось, и чем дальше, тем было тяжелее всем — и Семёну, и Марье, которой, хоть ничего и не говорили, но которая, несомненно, чувствовала недовольство сестры и глухое раздражение зятя.

А она-то хотела как лучше, она-то оставила свою семью, своих пятерых детей, корову и лошадь, большое деревенское хозяйство, хоть и была зима и вроде ничего не должно случиться — но с хряком, кажется, что-то было не так — поймёт ли муж, что пора его забить? Поправят ли они коптящую печь? Ладно, если дело только в том, что там копоти набилось — а вдруг её надо перекладывать? И как зимовать с чадящей печью? Не случится ли падёж кур, как у соседки прошлой зимой? Доглядят ли за младшей? Не подхватит ли кто из детей простуды, выбежав на улицу босиком или плохо укутавшись? Марья не знала. Конечно, была зима: но она приехала бы к сестре и летом, это она знала точно и чётко: она приехала бы и летом, когда летний день зимний месяц кормит. Но даже несмотря на зиму, она тревожилась о семье, и о хозяйстве, о доме и давила это в себе, крепко привязанная к этой городской квартире любовью, властной, но сильной любовью к сестре.

Однажды Семён, придя домой, осторожно открыл дверь — он всегда осторожно открывал двери и ходил почти бесшумно, это была его ещё детская привычка — и оказалось, что он пришёл в середине разговора, а они его не заметили.

Говорила Марья, словно повторяла в сотый раз, но в её голосе была та убедительность, с которой говорят и в сотый раз, когда другому человеку это надо:

— Нет, ты не умрёшь. У нас никто не умирал родами.

— А вдруг всё-таки это буду я? — раздался слабый голос Ксении, который словно просил, чтобы её убедили и чётко доказали ей, что уж она-то не умрёт.

Марья заговорила каким-то страшным, деревенским голосом — тем голосом, что легко перелетал половину поля, тем голосом, которым пелись весенние заклички и плакались погребальные песни:

— А я не пущу её на порог. Понятно тебе? Я собакой на пороге лягу, искусаю ей лодыжки. Я её не пущу — если захочет, пусть меня забирает, а ни тебя, ни младенца не тронет. Понятно? Пусть попробует со мной побороться.

Семён стоял ни жив ни мертв: «Это я должен был говорить, но я не смог бы так сказать, она бы мне не поверила». Сёстры молчали, сидели бок