Семь Семенов - Мария Воробьи

быстро. Ты знаешь, любая девочка смотрит на мать, и… Думаешь, страшно, когда ты понимаешь, что умрёшь? Нет, по-настоящему страшно, когда ты видишь тётку, женщину… Может быть, свою мать. И в ней всё погасло, она больше ничего не хочет. Она замордована делами. Она смертельно устала. Она бы и рада остановиться, она бы рада умереть, но всё время ей хлопоты, всё время есть дети, и выбора нет, и лента, которую она покупает в швейном, вместе с тканями на скатерти, на простыни, на пелёнки, и лента эта так никогда не будет вплетена в косы. А если и будет — то лучше бы женщина не вплетала, она сразу себе покажется жалка, потому что вспомнит, какой была до замужества, до детей. Как думаешь, почему у нас столько кликушества среди молодых баб? И вот в такую бабу все боятся превратиться. А знаешь, что самое страшное? Все превращаются. Я посмотрела сейчас на своё лицо и поняла… Я стану такой же. Я такой становлюсь. Я этого не хочу.

— Ты всегда будешь для меня красивой, — сказал Семён. — Я всегда буду любить тебя.

Ксения вздохнула. Он не сообщил ей ничего нового. Она была слишком ещё молодой женой, чтобы это оценить. Они жили вместе ещё слишком мало времени, чтобы она могла в это поверить. Она думала, что его намерения ещё могут измениться. У многих они менялись.

— Дело же не в тебе. Дело в том, что я вижу, когда смотрю в зеркало. Неужели мужчины не боятся этого? Стать такими, как отец?

«Отец, — подумал Семён. — Отец с матерью плохо жили. Он мучил сам себя и от этого страдал. Я не хотел бы так жить».

— Нет, — сказал Семён. — Это жизнь. Чего о ней думать?

— Иди давай, — сказала Ксения, снимая тапки, тяжело заваливаясь на кровать. — Я хочу поспать. Ночью он всё ворочается, не даёт мне спать.

Семён встал с кровати и прошёл на кухню. Весь разговор с женой он чувствовал, как сочится жаром и хлебным духом калач, оставленный в пергаментном кульке у двери. Семёну очень хотелось его съесть, сегодня пообедать он не успел.

Было сговорено, что, когда Ксении придёт пора родить, из деревни к ней приедет сестра Марья. Сестра была любимая, дорастившая Ксению до полного возраста.

Две сестры были у Ксении, которые растили её, когда мать умерла: Мария и другая сестра. Она родилась и была крещена под именем Марфы, но потом переменила его на благородное имя, похожее на брызги шампанского, и стала зваться Маргарита.

Сестра Мария была суровая, сестра Маргарита весёлая. Обе были уже очень взрослые, когда умерла их мать. Но если судьба Маши была обычной, то судьба Маргариты была редкой, какой-то невероятной и немыслимой. Девочкой не старше четырнадцати она была назначена отцом помогать дяде в трактире. У дяди как раз умерла его жена, тётка сестёр, и единственная дядина дочь не справлялась с мытьём и готовкой. Марфа, если говорить честно, не сильно помогала в плане полов и готовки.

У Марфы были чудесные карие глаза и слегка лукавая, ускользающая улыбка. Она улыбалась этим своим узким ртом, и губы её были тревожно алыми. Смотреть на неё мужчинам было немного страшно и точно увлекательно. Они перед ней робели, а она, чувствуя свою над ними силу, требовала подарков, бус, денег, пряников, лент и кружев — как безапелляционно требуют балованные дети. Требовала — и получала. Вокруг неё вились и сельские парни, и вдовцы, и даже лавочники. С этими она была поласковее, чтобы научиться у них выражениям посложнее.

Но веселее всего, прекраснее всего она становилась, когда в трактир заходили люди, бывавшие проездом. У них она узнавала про дальние страны, про золотую мощь столицы, про реку Мёртвый Донец, про гордый Кавказ и ледяной ад Сибири. Реки, горы и мороз её не интересовали, а вычурность и красота Петербурга — завлекла.

В один день она просто исчезла, растворилась бледно-золотым, испарилась сквозь тёмные бревна своей каморки, оставив всё, что прежде берегла: и ленты, и бусы, и шитую золотыми нитками безрукавку, над которой долго трудилась. Безрукавка эта потом стала как зачумлённая, выморочная, словно снятая с покойницы, и дядина дочь просто отказалась её касаться.

Её забрала Ксения, тогда ещё совсем девочка, не отроковица даже, втихаря, чтобы никто не заметил, спрятала на самое дно сундука, в котором готовилось её приданое. Ксения никогда не доставала безрукавки и никому не показывала, но взяла её с собой в город. В городе безрукавка, как призрачная тень, следовала всюду за Ксенией. От безрукавки пахло виной и вином.

Безрукавка была Марфина, а Марфа в тот день умерла. Она умерла, и в городе из купе, полностью выкупленного купцом в лаковых ботинках, выглянула уже Маргарита. У неё на теле был корсет из китового уса и высокая причёска барышни, а также умение великолепно сидеть на мужских коленях.

Следы её дальше затерялись. Отец что-то знал о ней и однажды, вернувшись в большом гневе с почтового участка, взял тяжёлый кнут и замахнулся… Он замахнулся было на корову, но та была поилица. Он замахнулся было на лошадь, но та была кормилица. Он замахнулся было на жену, что породила такую дочь, но та спряталась за печку. Тогда он ударил кнутом забор.

И тогда все узнали, но делали вид, что никто не знал, что Маргарита, бывшая с ними одной крови, когда-то называвшаяся Марфой, живёт счастливо и праздно на содержании у какого-то купца. Так прошло пять лет. Семья ничего о ней не знала или делала вид, что не знала.

На самом деле она писала письма по кругу — всем женщинам семьи. Она писала матери. Мать не знала грамоты, и не могла читать, и отнести такие письма никому не могла. Она их прятала в груде белья, бережно прижимала к груди. Знала: пока дочка пишет — значит, жива. Пыталась учиться грамоте, тайком, вместе с детьми, ходившими в школу, спрашивала их: это значит Аз? А эта буква — Глаголь? А это — Добро? Да как же их соединить-то, как понять написанное?

Ну, это ладно, глаголь добро — понять было можно. Слово. Твёрдо. Тоже можно было понять, чего тут сложного — нет ничего твёрже слова.

А ерь? А ять? А еры? А фита? Зачем столько букв? Как бедной матери понять, что этими ерями, фитами и ятями хочет ей сказать давно потерянная дочь? Может, она здорова и замуж вышла и всё у неё хорошо — а если нет?