Семь Семенов - Мария Воробьи

Священник отслужил по ней службу, и мы пошли на кладбище. Я нёс её гробик так, как нёс её саму, когда она ещё была жива, — на руках.

Никого не было, кроме нас, и некому было разделить наше горе, когда мы засыпали её землёй. И копать могилу, и забрасывать её землёй было просто.

Очень маленький гробик. Очень большое горе.

Семён, я пишу тебе в самые страшные часы моей жизни.

Помнишь, как мы учились? Я грыз юриспруденцию, а ты делал с меня наброски? Как ели пончики, пышущие жаром, — прямо на набережных петербургских каналов? Как спорили о начинающемся авангарде?

То был сон. И в этом сне — счастливом сне — Господь меня прости — я думал, что несчастен. У меня не было славы, талант мой был не так велик, как мне того хотелось, и какая-то весёлая, распутная женщина меня не любила, и за практику мне платили мало, меньше, чем другим адвокатам…

Забудь.

Этого не было. Это был сон о счастье. Отечество растаяло, как дым. Его никогда не существовало. Будь проклят мой сон о Родине! Во сне там, среди снегов, что не тают половину года — среди метелей, буранов, снежных бурь, позёмок — шёл гордо счастливый человек, сделанный из чистейшего льда, и лишь сердце у него горело — горело и не сгорало.

Теперь же пишет тебе человек, что носит такое же имя, только это совсем другой человек.

Жена моя больна от горя и тяжёлой жары, что мутит разум, но больше она больна от разлуки со своей Родиной, и своей матерью, и своей дочерью. В этой пульсирующей женской связи поколений я не могу быть заменой. Матери нужна дочь, а дочери нужна мать, а моя Маша совсем одна. Я только могу молиться, чтобы она поправилась, и браться за любую работу, лишь бы ей хватило на лекарства.

Прощай, Семён.

Если ты жив — не женись и не рожай детей, от этого одно лишь горе. Если ты мёртв, то встреть у врат Рая новопреставленную рабу Божью Александру. Ты её легко узнаешь. У неё мои глаза и на правой щёчке — родинка.

Прощай.

Писано в Бизерте, 1924 год»

Глава 15

Тут из деревни пришла телеграмма: сильно заболела мать.

Было первое мая, день Интернационала. Алые флаги заполняли улицу. Вся она была красная-прекрасная, как красное солнышко, как пролитая кровь.

Они ходили с Ксенией и соседями. Махали алыми флажками, очень красивого и чистого цвета. Семёну нравился этот праздник. Семён верил в силу труда, уважал его. Смиренный труд был добродетелью христианской и добродетелью коммунистической, здесь никакого диссонанса у него не возникало. Вообще, в сути христианства и сути коммунизма лежало что-то общее, в самой глубине, краеугольным камнем была любовь к человеку. Но вода над этим камнем была разная: речная и морская. Толща воды искажала зрение. Воды реки несли ил, воды моря — песок, и от этого-то были все различия. Так думал Семён, но никому не говорил о своих мыслях. Мало кто его бы понял.

Но любовь к людям должна (или не должна) была уступать жалости к одному человеку.

Телеграмма белела на столе укором. Бодалась и резала руки острыми углами. Её достала соседка-учительница — торопливо и аккуратно — как змею.

Семён сидел на стуле и читал её в пятый раз.

— Надо ехать, — полувопросительно сказал он Ксении.

— Езжай, — ответила она спокойно. — У меня на работе сейчас дел много, не отпустят. А ты езжай. Где она там, откуда телеграмма?

— Из Твери, — сказал Семён.

— Надо бы её в больницу устроить, если так больна, — вздохнула Ксения.

Семён снова перевёл глаза на телеграмму. Надо было ехать, и ехать одному. Ему было страшно. Он не знал, что надо делать с больными стариками. С отцом всё делала мать. Всё решала мать. Надо, наверно, её забрать? Но в их комнате нет места, совсем мало, ещё кровать не встанет, придётся искать другое жилье, а как это делать с больной на руках? Или она сейчас не в состоянии ехать? Тогда правда в больницу? Но почему-то же Аннушка её не устроила в больницу? Наверно, там её не берут. Так всё плохо, что не берут?

Ему стало грустно ехать одному, он поднял глаза на Ксению. Ксения погладила его по щеке, потом поцеловала: она ему очень сочувствовала, но ехать не могла. Жаль, что она не поедет с ним. Он никогда не выхаживал свою мать. Он никогда её не хоронил.

Он сложил в саквояж чистое бельё, мыло, зубную щетку и порошок и поехал на вокзал. Часть трамвайных путей была занята демонстрациями. Ему приходилось идти пешком сквозь людской счастливый ворох. Сквозь летящие алые знамёна и такие же алые цветы. Всё вокруг было молодое и алое.

«В такой день тоже рождаются. И умирают. В такие дни людская жизнь не замирает, — думал он, измеряя Москву своими шагами. — А лучше бы было, чтобы были такие дни, в которые не могло ничего случиться. Вот совсем. Ты бы просыпался и думал — в этот день ничего не произойдёт. Какие же это были бы счастливые дни».

На вокзале было, как обычно, много людей, а касс работало мало. Семён целый час стоял в кассу. Поезд ехал недостаточно быстро.

Калитка была открыта настежь — кто-то, видимо, забыл закрыть. Семён аккуратно притворил её и прошёл по дорожке к дому. Дверь тоже была открыта, и он вошёл, пригнувшись привычно, чтобы не удариться об косяк. В его доме были чужие люди. На него не обращали внимания.

— Это же… Семён, ты? — спросила его какая-то старушка в белом платочке, пахнущая чистотой и несовременно — ладаном. Он узнал в ней соседку… Только у соседки волосы были чёрные, а у этой старушки — все белые. Когда это случилось?

— Да, я, Таисия Прокопьевна, — сказал он и мучительно добавил, не спуская с соседки внимательного взгляда: — Как она?

— Ох, Господь, — сказала старушка и перекрестилась. — Беспамятная уже. Она утром просила позвать священника. Я внука своего послала, соборовали уже.

Какая-то другая женщина, Семёнова ровесница, красивая черноглазая баба, сказала:

— Аннушка мне сказала, чтобы я утром послала телеграмму вам, и я послала. Получили?

Семён сглотнул.

— Я, наверно, её обогнал, — сказал он и, поставив саквояж, снял пальто, прошёл в избу. Люди расступались перед ним, и шёпот сопровождал его.

Мать