Семь Семенов - Мария Воробьи

— Если все дома будут такими, — сказал Семён жене (очень приятно что-то было говорить именно жене), — то деревьев будет совсем не видать. И солнца. Какая интересная это будет жизнь, должно быть, если ты всё время будешь в воздухе. Жить на пятом этаже — и работать, например, на шестом. Так можно совсем отвыкнуть от земли, забыть названия птиц и букашек.

— Ты драматизируешь, как обычно, — сказала жена, которая обладала удивительным чутьём и хорошо успела его изучить. — Но я бы хотела жить, паря в облаках. Это очень романтично.

По возвращении домой оказалось, что Ксению ждало жёлтое письмо в белом конверте. Писала сестра. Ксения долго читала его, закусывая уголки губ. Потом сказала решительно:

— Надо ехать. Они обиделись, что я так вышла замуж и никого не позвала. Я писала только сестре, но она, похоже, не удержала секрета.

Семья Ксении жила в деревне под Владимиром. Они сумели отправиться только через месяц. Весь этот месяц Ксения ходила по магазинам и покупала подарки. Семён только вздыхал, натыкаясь в комнате на коробки, но ничего ей не говорил, считая это каким-то женским обрядом, словно задабриванием злых духов.

Коробочки эти помогли, но немного: родня была обижена. У Ксении оказалось немало братьев и сестёр, и все были старше и проще, чем Ксения. Отец был совсем старый, весь белый, длиннобородый, ветхозаветный. Из-под огромных бровей поблёскивали мутные глаза.

Они остановились во дворе, куда высыпала вся родня: они прибывали и прибывали. Мужчины, женщины, дети. Семён старательно улыбался — он, впрочем, был рад видеть такую большую семью. Он, выросший единственным сыном единственного сына, словно прикасался к чему-то большому и тёплому, словно чувствовал силу рода, пульсацию этой крови, что объединяла здесь всех. Смотрел на них с лёгкой завистью.

Впрочем, зависть была обоюдная. Мужики смотрели на него с некоторым неодобрением — городской! А женщины — с интересом. На его пиджак, на его сапоги… Ксения, должно быть, писала им, что он художник… Такое странное дело — в Академии он был недо, а здесь — пере. По сравнению с адвокатом или другом Львом он был недо, а по сравнению с соседом-рабочим или роднёй жены — снова пере. Удивительно несоразмерный Семён.

Сама Ксения не улыбалась. Была очень серьёзная. Стояла навытяжку, высоко подняв подбородок, гордая, гордая его жена. Так же серьёзно подошла к отцу, поцеловала его, сказала строго, но ласковыми словами:

— Вот видишь, я последняя замуж вышла.

Отец перевёл насупленный взгляд на Семёна.

— В церкви-то не венчались. Какой он тебе муж? Во грехе живёте. Тьфу на вас.

Ксения поджала губы, но смолчала. Семён, как прежде не желавший и боявшийся идти в церковь, сейчас, из-за боли за неё, вдруг резко понял, что готов. Сказал:

— Да обвенчаемся, хоть завтра обвенчаемся — вот в вашей же церкви и можно.

Родимое дитятко, Господь с тобою.

— Нельзя завтра, — шевеля косматыми бровями, сказал отец. — Праздник завтра. Духов день. Совсем уже ничего не помнят.

— Послезавтра, значит, — легко согласился, пропуская подколку, Семён. — Мы помним. Праздник. Выходной. Вот и смогли до вас доехать. Послезавтра тоже хорошо. У меня отпуск. А Ксения на работу телеграмму даст, что свадьба. Дадут тебе отгул? Не дадут — так попозже приедем ещё раз.

— Не будем мы венчаться, — вдруг почти что закричала покрасневшая Ксения. — Он мне муж, муж — а вы! А вы! Зачем только ехали! А я гостинцы покупала, дура!

Обернулась к Семёну и закричала ему:

— Поехали отсюда! А гостинцы им оставим, пусть… Пусть…

— Что ты, что ты, — забормотал Семён. — Он ничего плохого в виду не имел, он просто… Он твой отец…

По губам Ксении пробежала дрожь, которая перекинулась на всё её лицо, и Семён осторожно подошёл к ней, приговаривая:

— Ну будет, будет…

— И правда — будет тебе реветь, — вдруг сказала дородная женщина, лицом похожая на Ксению. — Идём со мной.

Подошла, властно потянула Ксению за рукав за собой. Как ни странно, Ксения послушалась и пошла. Женщина приговаривала ей, словно ребёнку:

— Идём, идём.

Семён остался стоять один, в воротах, напротив жениных родственников. Ему вдруг некуда стало девать руки и ноги, он неловко перехватил саквояж с гостинцами.

— Да и вы проходите, Семён Гаврилович, — сказал один из братьев, пытаясь снять неловкость. Семён сразу проникся к нему симпатией.

Он прошёл за братьями жены в их большую светлую избу, попал в круговорот расспросов, шуток, потерялся в хаосе старых обид, незабытых несправедливостей, чёрной зависти, вещей, о которых не говорят, плохо сдерживаемого гнева, незримого присутствия умерших уже людей, повторяющихся глаз, волос, прищуров, бровей, одной крови, поддержки, жалости друг к другу — и любви, парящей незримо надо всем этим.

Третье письмо друга Ивана, не прошедшее через границу и не полученное Семёном.

«Друг Семён.

Я не знаю, дойдёт ли до тебя моё письмо, дошли ли прежние мои письма. Я не знаю, жив ты или мёртв. А может быть, ты стал коммунистом… В таком случае лучше бы ты умер.

Мы живем в Бизерте, маленьком городе в Тунисе… уже третий год. Наша эскадра сделала здесь остановку… Совет министров Франции позволил нам сделать это. Я и моя жена (как и многие ещё русские) решили здесь остаться.

Поредевшая эскадра поплыла в Константинополь. Мы долго махали белыми платками ей вслед. Смотреть на неё было страшно. Словно эти корабли решили плыть за пределы земли и больше никогда не вернутся.

А мы, как гонимый Эней, лишившийся Родины, нашли приют в Карфагене. Здесь много говорят по-французски. Летом стоит страшная жара, и пыльный песок грязнит одежду и лица. Мы стали такими смуглыми…

Наши даже построили церковь… Я помогал её расписывать. Всё вспоминал, что ты и Тарас говорили о красках, об оттенках. Надо же, никогда не знаешь, когда праздное любопытство тебе пригодится. У нас был художник, он писал лики, а мне давал закрашивать пространства и плащи. Теперь в Бизерте есть православная церковь, в которой плащ Николая-угодника расписан мною. Смотрит ли теперь за мной Никола Чудотворец?

Хотел отказаться от денег — у наших их совсем мало. Но потом принял.

Моя Маша родила дочку. Мы крестили её в этой самой церкви под святым именем Александры, именем последней Императрицы Всероссийской. Девочка наша после всех переживаний и лишений, что прошла моя несчастная жена, прожила только тринадцать дней. В этой же церкви мы её и отпели, и похоронили в сухой африканской земле.

Я много горя видел и знал,