Семь Семенов - Мария Воробьи

И тут она резко покраснела — Семён никогда не видел, чтобы человек краснел так резко и быстро. Две красные точки возникли у неё на щеках и разлились по лицу.

«Зачем она соврала про братьев? — подумал Семён. — Вернее, понятно зачем: я странный в её глазах. Господи, да я и в своих глазах странный. Но вот так сказать про дубинки — по-детски как-то».

«Зачем я соврала про братьев? — подумала Ксения, и от её щек пошла вторая волна красной краски. — Ужасно по-детски получилось».

В этом они были очень согласны.

— Простите, — сказал Семён. — Мне очень жаль, если я вас напугал. Это действительно выглядит странно. Я Семён Гаврилович Костин. Просто я художник…

«Зачем я сказал про художника? — обмирая, подумал он. — Она точно решит, что я сумасшедший. А художество моё только для прикрытия».

И как человек, который уже завёл разговор совсем не туда, куда надо, в последней попытке всё исправить он вдруг обрёл небывалое красноречие:

— Я понимаю, кажется, что это ложь. Но я правда художник. Я хотел вас нарисовать, но у меня не получалось. Ваш портрет не давался. Вот я и хотел рассмотреть — что не удаётся. Я знаю, как это может выглядеть, но я правда художник. Смотрите.

Он хотел поставить свой саквояж на землю, но вокруг было грязно, мокро, и он, совершенно забыв про маячащую сзади лавку, поставил его на свои стопы. Зарывшись в саквояжное нутро — нашёл! нашёл! — вытащил восковой чёрный мелок, листок бумаги. Кое-как захлопнул саквояж, засунул под мышку и спросил торопливо:

— Что вы хотите, чтобы я нарисовал? Хотите галку? Или вот… здание? Да, это красивый дом.

Он начал черкать — на весу, боже, кое-как, учителя бы его сразу исключили из Академии. Но здание на удивление выходило неплохо. Он даже увлёкся, когда Ксения вдруг сказала:

— Не надо! Я вам верю. Но вы могли бы просто попросить.

Семён медленно оторвался от дома — чёрная восковая арка осталась недорисованной, оборвалась на полукруге, чернела незавершённостью.

— Простите, — сказал он. — И правда, очень глупо получилось.

— Я могу вам позировать, — сказала Ксения.

— Спасибо, — сказал он. — Я могу прийти к вашей работе вечером, с подрамником. Вы сядете на лавку, а я вас набросаю.

— Послезавтра, — твердо сказала Ксения. — Вы отдадите мне рисунок. И ещё — я приду с подругой.

— Конечно, конечно, — сказал Семён. — Давайте я дам вам свою карточку? Меня зовут Семён. Семён Костин. Я учился в Императорской академии. Три года. Но должен вас предупредить, что курса я не кончил.

— Это сейчас худинститут, что ли? — спросила Ксения, а потом ещё спросила: — А почему не кончили?

— Так… получилось, — сказал Семён, отведя глаза. — Нет, это старая Академия.

— Так её много лет назад переименовали, — засмеялась Ксения и вдруг замолчала.

— Да, — сказал Семён. — Я давно там учился. Мне сорок два года.

— Я не думала, что вам столько, — сказала Ксения.

Он только пожал плечами. В первый раз его годы показались ему чрезмерными.

— Ничего, — мягко сказала Ксения, которой было около двадцати. — Приходите послезавтра.

Он пришёл послезавтра.

Она появилась в какой-то модной шляпке, которая ей очень не шла. Она была юной, а шляпка намекала на какой-то образ женщины уже пожившей, искушённой, опытной. Видно было, что шляпка была куплена для особых, нарядных случаев, с какой-то надеждой на будущее, и доставалась редко. Но получалось плохо: казалось, что шляпка тянет её не наверх, к какой-то более искрящейся жизни, а куда-то в сторону и на юной Ксениной голове смотрится не победно, а жалко. Семён задумался — понимает она это или нет, специально хочет казаться старше или нет.

Был холодный день. Руки у него скоро подмёрзли, даже специальные перчатки с отрезанными пальцами не спасали. Но ему очень нравилось то, что получалось, — он, кажется, наконец-то её уловил.

Потом… Было ещё потом. Они встречались в каких-то кафе, пару раз ходили смотреть ленту. Фильмы были агитационные, немые, но Ксении движущаяся картинка очень нравилась. А Семёну казалось, что она несёт какую-то скрытую угрозу: кому нужны будут картины, если будет вот такое вот кино? Фотография его профессию не убила, так это, наверно, убьёт. Впрочем, это уже не было его профессией: что-что, а учитель вечен. Ксения, по выходе со второй ленты, беспечно нанесла ему рану:

— А вы когда росли, ничего такого не было?

— Нет, — сказал Семён. — Не было. Ну то есть, наверно, где-то было, но мы о таком не слышали.

— Надо же, а теперь вот ходите в кино, — продолжила Ксения, словно не замечая, что ему это не очень приятно.

— Да, теперь вот хожу, с вами, — отвечал Семён. Он считал своим долгом отвечать на все её реплики, даже те, которые вроде бы не требовали ответа. Он видел, что ей очень нравится, когда он отвечает — и он отвечал.

Ксения полюбила изучать время, прикидывая его на Семёна.

— А Исторический музей уже был, когда вы родились?

— Не знаю. Когда я приехал в Москву работать в типографии — да, был.

— Должно быть, это были совсем медленные типографии. А трамваи были?

— Тогда больше конки ходили. Это было похоже на трамвай. Такая же карета и рельсы, только их лошади тянули.

— Как вы смешно сказали — карета…

Почему она так мучила Семёна, пытала этим временем, не давала забыть двадцать лет разницы? Зачем возвращалась снова и снова? Что-то было в её упорстве, что-то неосознаваемое, но очень нужное ей. Как будто она так его на что-то проверяла. Пыталась узнать. Пыталась примерить, осознать это время — так, может, не так уже и много? Конки да кареты. И пусть года. Зато рассказывает интересно.

Ксения примеряла себе в мужья Семёна, как девушки примеряют фамилию мужа да как будут смотреться с ним на людях, и — пойдут ли его уши к её волосам, если детям вдруг такое выпадет. Всего этого не мог понять Семён, но не перечил ей, и за это она полюбила его ещё больше.

Гуляли по промозглым весенним паркам, месили московский мокрый слякотный снег. «Тут лужа. Позвольте, я вас перенесу». Позволяю. Переносил. В жизни такое предложить бы не догадался — а тут вдруг как-то само собой дошло. По-другому стал мыслить, по-новому.

Приходила она в комнату. Пили чай. Он её сажал к окну, пытался рисовать. Но ей надоедало, она вставала, уходила, гуляла по комнате, трогала книжки по корешкам. Нашла дневник, выхватила, смеялась, грозилась:

— Ой, сейчас всё прочитаю, что вы про меня