Семь Семенов - Мария Воробьи

Не то.

Затылок.

Нет.

Нос.

Не её нос.

«Так и становятся авангардистами, — вдруг подумал он. — Когда пытаются упростить, чтобы понять. Господи, чего же они так хотели понять, что им пришлось круги и квадраты рисовать? Что? Бога? Жизнь?»

Проклятье.

Он же запомнил — эти миндалевидные глаза слегка навыкате, широкий нос, тонкую кожу. Оттого, что черты были неидеальны, она становилась только приятнее Семёну, ближе, роднее. Сияние её красоты замечали все, и она сама, а эти детали лица — никто толком не знал.

«Я что-то упустил, — подумал он холодно. — Я что-то не заметил. Что-то очень очевидное. Поэтому не получается».

Тогда он решительно достал желтоватую справку, которую она ему выдала. Справка лежала на столе, желтела краями, поблёскивала перспективой повышения оклада. Семён решительно разорвал её на мелкие кусочки.

Он думал идти в понедельник за новой, но, неожиданно для себя, вечером того же дня почувствовал себя дурно. Как-то дополз до кровати, натянул на себя все одеяла, что были, сжался. Кто-то когда-то ему сказал, что мусульманский ад — ледяной, а не огненный. Он не удосужился проверить. За что ему теперь леденеть в мусульманском аду? Ах да, за то, что он был плохим мусульманином, потому что был христианином.

Глупости.

Он чуть не застонал, зашевелился неловко, свалил было с себя одеяла, но цепко поймал трясущейся рукой и натянул снова. На кресле возле двери было еще одно, но дойти до него было невозможно, для этого пришлось бы откинуть те два, что были на нем, окунуться в этот чистейший холод. И Семён этого сделать не мог. Было бы славно, если бы он был не один. Тогда кто-то мог бы принести ему это одеяло. Укрыть. Дать горячего чая с мёдом. Если бы у него была жена. А если бы они вместе заболели? Лежали бы так вместе, стучали зубами, колотились холодом.

«Я бы встал, — подумал Семён. — Мне было бы ради кого встать. Ради себя я бы не смог. И не могу. А для неё бы смог. Человеку нужен другой человек. Чтобы было ради кого встать, когда не можешь встать».

Потом он уснул каким-то холодным сном, и в этом сне ему виделась Ксения. Он все пытался высчитать, что же он такого забыл в её лице и теле. Но болезнь подсовывала ему какие-то издевательские варианты, то ему казалось, что у неё лишний позвонок в шее, и от этого шея неестественно длинная, то ему казалось, что на одном глазу у неё бельмо, и он белый и страшный. Он просыпался, готовый плакать, ему не хотелось видеть её такой, но он засыпал снова, и снова она мерещилась ему.

— Нет, — говорил он. — Это не ты. Ты не та. Ты не она.

Всю ночь он боролся с её образом, страшно, борьбой Иакова с ангелом. Поутру мрак немного развеялся. Ему стало лучше. Он сел в кровати, побиваемый крупной дрожью. Зубы его стучали друг о друга, и это его тоже пугало и злило — он всегда думал, что это какое-то дурацкое сравнение и так не бывает. Оказалось, что бывает. Он думал, что после таких видений ему больше не захочется смотреть на Ксению, но ошибся: она была так же приятна. Воспоминания о ней были такими же светлыми.

Чуть только поправившись, он пришёл в контору, но на её месте сидела другая девушка: такая же симпатичная, чем-то даже на неё похожая.

Он мог влюбиться в эту девушку. Но почему-то…

Семён снова получил справку и, придя домой, скорее по привычке и ради проверки набросал эту девушку карандашом. Ничего сложного не оказалось в рисовании. Обычная женская головка. Она получилась у него слегка старомодной, её короткая стрижка на его наброске выглядела больше похожей на высоко собранные волосы девушек конца прошлого века. Пожилые учителя Семёна из Академии, одобрительно и ностальгически улыбнулись бы, глядя на набросок Семёна. Такие девушки кружили когда-то их головы, вводили в сладкую истому юности.

Семён и весь его род слегка отставали от времени и жили по прошлому в настоящем. Это было неудобно, однако так жить оказалось всё-таки возможно.

Семён помедлил, прежде чем убрать набросок девушки. Ему хотелось нарисовать рядом Ксению, но он робел. Ему казалось, что снова не получится, пока он её не увидит.

«А если я её никогда не увижу? — подумал он. — То никогда не смогу нормально нарисовать».

Ему стало грустно от этой мысли. Что-то раз за разом влекло его к ней, к ее работе, благо уроки в школе заканчивались рано. Он садился на лавочку и ждал, делая вид, что читает. Раскрывал одну и ту же книгу на одном и том же месте — каждый раз подмерзал, была осень, а у него пальто ещё довоенное, дореволюционное, тогда модное, но теперь какое-то тонкое и холодное.

Она выходила — вместе с другими девушками, они шли весёлой гурьбой на трамвайную остановку. Семён мог наблюдать за ней шесть минут в день, пока она шла от здания своей работы и не заворачивала за угол. Можно, конечно, было сидеть на остановке. Послушать её разговоры, посмотреть вблизи. Но на это Семён не решался. Этого ему почему-то было нельзя. Данте, наверно, тоже не сидел на трамвайной остановке.

Она выходила — одетая одинаково по несменяющейся погоде. Он узнавал крыло её пальто по одному слепку, одному развороту плеча. Привык к нему и полюбил. Полюбил и расписной посадский плат — голубой, с алыми розами. Полюбил и пухлую мещанскую сумочку, и чёрные кожаные сапожки по лодыжку с двумя пуговицами-пряжками по бокам. Полюбил её серые перчатки.

Всё запомнил и зарисовал потом, по памяти. Силуэт удаляющейся девушки ему удавался. Пару дней её не было, и он был в большой тревоге: заболела? Может, спросить у остальных? Он знал, что так делать нельзя, что он делает что-то незаконное, особенно постыдное в его годы, но подойти к ней он не решался, а если бы и решился, пришлось бы говорить не только с нею, а и с её подругами, и тут уже было совсем сложно. Она сама к нему в итоге подошла. Вышла одна, прошла прямо к лавке, на которой он сидел. Все это было так однозначно, что он встал.

— Здравствуйте, — сказала Ксения. — Меня зовут Ксения Владимировна.

Семён вздрогнул. А потом понял, что её не могли звать никак иначе, только Ксенией.

— Вы за мной ходите. Учтите, я пока с вами разговариваю, здесь спрятались мои братья с дубинками. Я их попросила сначала с