Семь Семенов - Мария Воробьи

Мать бы сказала — неженка. И Анне было бы стыдно, что она такая неженка, что обиды, которой девять лет исполнилось, забыть не может.

Наталья, на это глядя, тоже изводилась, но внутренне: а ну как уйдёт, ой, уйдёт ведь, я вроде к ней была добра, а там всё-таки мать. Да полно, а я не мать? Я её растила, я её поила-кормила, учила, косы чесала, платья шила. Я ей мать. Но ведь там тоже мать, та мать под сердцем, задыхаясь, носила, муками рожала, грудью кормила, в пеленки кутала. У которой прав больше?

Наталья звала Веру на чай. Вера иногда соглашалась. Сидели друг напротив друга возле самовара. Самовар почему-то не продали. Кому нужен самовар? Пили жидкий-жидкий чай, иногда мать выставляла креманку с драгоценными сушками. Всегда точно знала, сколько сушек лежало в начале чаепития, точно знала, сколько оставалось после. Ничего не могла с собой поделать. Сама не хотела знать — и знала. Не хотела считать — и считала. Но Вера редко брала сушку. Смотрела на них иногда, думала о чём-то, наверно, о том, что в этом дому случаются сушки и их даже подают гостям. Наверно, дочери лучше жить в таком доме, где случаются сушки.

Вера ходила, но ничего не добилась — Анна осталась жить с Костиными. Сама выбрала. «Ну ладно, сейчас не уйдёт, так замуж куда-то уйдёт? Глупость какая, зачем девочкам уходить. У других хоть сыновья остаются — а у меня сын, что палый лист, ветром гонимый. Носится, носится всё по свету, хотя уж пятый десяток разменял».

Глухое недовольство её и Анна, и Семён видели. А ещё видели, что свою затею об их свадьбе она не оставила, хоть и пыталась скрывать. Но её дети — прежде только Анна, а теперь и Семён — стали всё больше смотреть извне наружи, в мир вокруг.

Семён заметил, как что-то стало происходить со словами. Слова стали удлиняться, а потом снова обрезаться. Как будто букв сначала не хватало, а потом становилось слишком много. Длинные названия становились короткими, словно словам не хватало времени. Слова глядели глазами растревоженных сов. Главк Наркомпроса. Ширпотреб. Торгсин. Чекист. Управдом.

Речи стали сокращаться. Письма стали сокращаться. Потом и вовсе превратились в телеграммы. Каждое слово в телеграмме было посчитано и взвешено и имело цену. Оказалось, что слова, способные в себя при минимуме букв вместить максимум смысла, — были самым драгоценным сокровищем.

Прежде слова лились, журчали, а тут стали рубиться. Это всё было чрезмерно, и если бы Семён мог думать трезво, то, наверно, понял бы, что чрезмерности обычно плохо приживаются, даже если за ними стоят пассионарные и властные силы. Но Семён думал, что такое словообразование теперь навеки обручено с русским пореформенным языком. Семён теперь завёл себе игру (все в бегах за своевременьем): придумывал длинные сочетания, а потом их сокращал. Сел однажды, вывел механическим карандашом:

«Сообщество людей, глядящих на Луну. Солюглядлун».

Нет, этому, пожалуй, не хватало хлёсткости.

«Начальство небесных тел. Начнебтел».

Это было лучше.

«Товарищество по расширению сознания. Товрассоз».

Это было как-то слишком современно, с заделом на будущее, слегка насмешливо, чего прежде за Семёном не водилось. Семён, подумав, его стёр и написал другое:

«Комиссариат опоздавших душ. Комопозд».

После «Комопозда» он бросил своё занятие, решив, что лучше и современнее он уже ничего не придумает.

Тверь-твердыня, ты так изменилась. Но выжила, потому что мы выжили. Быстро в себя пришла. Говорят, в горе надолго застывают, но ты не застыла. Чья-то воля начала организовывать город совсем по-новому. Открыт был стадион «Химик». Семён однажды шёл мимо него во время матча. Раздавались крики болельщиков, там, за стеной стадиона, как за крепостной стеной кремля. Он просто шёл мимо стадиона и внезапно понял, что ему нужно делать. Он долго вынашивал идею и все смотрел на мать и на Аннушку, и на жизнь в городе, и жизнь городская была уже обычная, не надрывная. Соткались, связались заново кружевные салфетки. Семён закончил очередной школьный год и уволился.

Тысяча девятьсот двадцать третьего года, в августе, третьего числа, надев отцовские сапоги, которые были ему велики, подпоясавши зипун верёвкой, Семён поехал на Сельскохозяйственную выставку в Москву и остался там служить.

Второе письмо друга Ивана, потерянное погибшим почтальоном и не полученное Семёном.

«Друг Семён!

Пишу тебе в страшную минуту. Я надеялся, и верил, и отказывался верить, что эта минута настанет. Я не знаю, где ты сейчас. Но мне уже поздно соблюдать осторожность. Всё проиграно. Всё кончено. Я пишу тебе, потому что мне некому больше писать. Друг Лев погиб на моих руках. Ему оторвало ноги. Два дня он промучился в агонии, но у нас ничего, ничего уже не было. Даже лекарств, даже бинтов.

Я писал его семье, но губерния, в которой они жили, была давно и прочно под красными. Я не думаю даже, что они живы. Он сам давно не мог с ними связаться. Но я написал. Вдруг. Вдруг.

Я не думаю, что и это моё письмо дойдёт, но даже если оно не дойдёт, то им я попрощаюсь с тобой и с Россией. Наш мир был так прочен — как, когда мы проглядели эту заразу? Ведь нас было так много! И мы готовы, мы правда были готовы умереть за правое дело, за память отцов и за будущее наших детей.

Как так вышло, что этого оказалось недостаточно? Когда ты готов отдать всё, всё — и этого мало.

Мы стоим на пороге, на закате истории, тысячелетней истории государства. Мы — те несчастные римляне, которым не посчастливилось увидеть, как орда немытых, злых, необразованных варваров устраивает хлева в наших домах и храмах, грабит наши дворцы, жжёт творения наших величайших мастеров.

Скоро наш пароход. Жена моя со мной, и там, в чужой земле, я буду не так одинок.

Брат мой предал меня и ушёл к красным, и за это я отрекаюсь от него и проклинаю его. Брат мой умер для меня не сейчас, а словно в его отрочестве, и я всегда буду вспоминать его — каким он был мальчиком, пока не умер, подхватив заразу и красную лихорадку. Я буду вспоминать того мальчика в своих молитвах. Как и человека, которого тоже поглотила зараза, того, кого я некогда называл другом Карлом.

Завтра эвакуация. Кажется, планируют плыть в Константинополь. Я не знаю, что