Семь Семенов - Мария Воробьи

даже для себя. Надо было стараться догнать время. Он знал, что семья его вечно опаздывала, но в этот раз ему страшно было опоздать. Надо было стараться успеть, иначе можно было… Иначе что-то неприятное могло с ним случиться. Поэтому с исключёнными буквами он не церемонился. Иногда встречал их в старых книгах, но даже при чтении старался поскорее пробежать глазами.

Арифметика вот осталась такой, как была, совершенной от века, ровной, стройной и прохладной. Семёну было даже горько, что он её не любил. Рушащийся, мутный, как морозное стекло, мир не оказывал на числа в учебнике никакого видимого воздействия. Можно было бы поискать в нём покой.

Ещё он — конечно — преподавал рисование. Совсем немного, по краям, урывками, но и ему, и детям это было приятно. Карандашей и чернильниц не хватало. Писали по очереди. Бумаги и тетрадей тоже было мало. У всех книг, в которых были листы «для заметок», он вырезал пустые, принёс в классы. Но листы были нужны каждый день. Семён давал задание детям — дети искали газеты. Писали потом на газетных полях. Так Семён одновременно проверял детей и узнавал новости, которые пропустил.

Дети сидели вместе — девочки и мальчики. Если раньше классы были раздельные, то теперь их слили. На пользу, как казалось Семёну, это не шло. Мальчики хорохорились, больше задирали друг друга. Некоторые девочки, к удивлению Семёна, тоже хулиганили.

Когда-то давно один белорусский учитель сказал ему, что педагог — это лестница, одним концом упирающаяся в землю, а другим — в небеса. Тогда Семёну это сравнение понравилось, но сейчас ему казалось, что там, в небесах, не на что опереться, и лестница эта шатается, и также шатает лезущих наверх.

Дерево дуб, цветок роза, отечество наше. Но теперь оказалось, что отечество больше не Россия — а Союз.

Семён иногда после уроков задерживался, в пустом классе пальцем обводил карту Российской империи. Очертания прошлого. Незыблемый прежде мир уходил в былое так стремительно и так страшно, что не успевало перехватывать дух.

В воздухе ещё что-то носилось, какой-то субстрат, но что? Как это можно было обратно кристаллизовать? Как это можно было осадить? Семён не знал. Он плохо чувствовал себя в Твери, новой, странной, голодной, злой — он был уже для неё слишком старый — атавизм, осколок былого.

А Бог где? Бога нет. Он ушёл, он оставил нас в час нужды. Или нет — мы его оставили. Мы отвернулись от него, и он покинул нас.

Людям свойственно желание счастья, и людям сродственно страдание. Раньше страдания были маленькими, и, чтобы их испытать, люди смертельно влюблялись в женщин или смертельно же дрались с мужчинами. Теперь призрак великого страдания встал во весь рост надо всею страной. Но были люди, что своё страдание перегоняли в созданную красоту. Семён видел таких немало, пока учился в Академии. Это были не люди даже, как ему казалось — функции, аппараты — аппараты по перегонке страдания в красоту. Время было страшное. Время давило людей. Раздавленные люди создавали красоту.

Семёну хотелось стать на двадцать лет старше. Через двадцать лет всё, наверно, закончится? Останутся только воспоминания. Останется только красота. Чем страшнее время, тем больше потом красоты.

Как-то так прожили они год, другой. Всё потихоньку успокаивалось. Появлялись ещё учителя. Старшие классы с Семёна сняли. Ему остались дети с восьми до двенадцати лет, чему он был очень рад, потому что любил маленьких.

Стали появляться карандаши, бумага, чернила и даже чернильницы. Книги в новой орфографии и новые карты. Волга всё так же впадала в Каспийское море, а Лена — в море Лаптевых.

Карточки отменили. Было непривычно. «Новая экономическая политика» называлось.

Причёсываясь по утрам, Семён замечал всё больше седых волос. Что же, пережили, выжили, живые будем, живы будем — не помрём.

Аннушка вошла в пору, расцвела такой полнокровной, такой густой красотой, что никто не сказал бы, что росла она сквозь войны и революции и не всегда ложилась спать сытая. Откуда-то вдруг появились круглые большие глаза, такие же сильные руки, широкая коса. Она вся была какая-то большая, румяная, высокая. Семён был выше, но худее и жилистее. Наталья смотрела на это и только вздыхала. Говорила Семёну:

— Жениться бы тебе.

Семён смотрел все так же безучастно. Раньше, раньше надо было! Дура старая, чего медлила, надо было сговориться за спиной, поставить перед фактом, или она не мать? Он бы, может, покривился, но принял бы, глядишь, и внуки были бы. А отец-то куда смотрел? Отца бы Семён точно послушался. Злость на покойника снова поднималась в Наталье. Если бы лет десять назад, можно было бы поперебирать, хорошую невестку взять, работящую, с приданым. А так…

Тогда Наталья сказала:

— Да хоть на Аннушке женись!

Семён замер, отвернул голову, потом сказал:

— Не надо этого, матушка.

Это был единственный раз, когда он так глухо ответил матери, и она это, конечно, почувствовала. Ах, но это было бы хорошо — и Аннушка бы не ушла от неё, и Семён бы остался. Всюду выгода!

Но своим неаккуратным предложением она надломила какой-то хрупкий мир в семье. Семёну было неприятно так думать об Аннушке — у него такие ученицы в школе были. Аннушке сорокалетний Семён как жених тоже был противен, хотя как человека она его уважала. Если бы мать промолчала, они, может, смогли бы убедить себя не заметить её надежд и продолжить жить как прежде. Но теперь избавиться от этих мыслей было особенно тяжело.

Пару раз приходила тетя Вера, Аннушкина мать. Мать хотела забрать Анну. Стояла во дворе недоброй всклокоченной птицей, поблёскивала глазами, мучимая стыдом. Пыталась понять: есть ли у неё право, или уже совсем мало права, или нет его вовсе. Мать можно было понять. У неё ещё было семеро детей. Как им было бы всем выжить в такое время. По-кукушечьи пришлось отдать троих. Ещё двое умерли. Теперь в дому у тети Веры жили двое живых, а за оградкой кладбища — двое мёртвых. И тетя Вера пришла забирать других живых, розданных, как котят. Мать можно было понять, и Анна понимала. Ещё Анна понимала, что с Натальей Ивановной она жила лучше, чем жила бы дома, а также знала больше, чем все её братья и сёстры, и через год могла бы даже поступать на среднее, а то и на высшее образование. Но помнила, как восьмилетней девочкой цеплялась за мать, когда её привели в мрачный тихий дом, подвели к строгой вдове в чёрном