Семь Семенов - Мария Воробьи

— Только я не дома буду рожать, — сказала вдруг Ксения. — А в больнице.

Хрупкое согласие расстроилось, но наружная бездна бесплодно щёлкнула зубами и отступила куда-то далеко-далеко, мир снова начал вращаться.

— Да ты с ума сошла! Ты нищенка, что ли? Мы отродясь дома рожали, и ничего! Пригласим доктора, повитуху — и всё нормально будет.

Семён прошёл в кухню, начал объяснять, что если Ксения хочет в больницу, то везти её в больницу просто необходимо, то выбирать должен тот, кто рожает, Марья строго сказала было «родильная горячка», но, посмотрев на сестру и не желая её пугать, начала говорить о том, что там чужие люди, а дома и родня, и муж, и всё знакомое, а в больницах рожают только бедные и безмужние. Сама Ксения удивительно твёрдо — и в чём-то даже с такой нудноватостью, которая была больше свойственна Семёну, — говорила, что их съёмные комнаты едва ли можно назвать полноценным домом, как бывали дома в деревне, где все поколениями рождались под одной крышей. На что Марья вдруг начала предлагать приехать к ней и родить в деревне, на это Ксения закатила глаза, а Семён начал объяснять, что никуда беременную на последних сроках жену везти нельзя, растрясётся в дороге…

Мир вращался быстрее, быстрее, быстрее.

Часть 6

Отец

Глава 16

У них родилась девочка, которую назвали Любовью. Потом, не успели толком отойти, осознать, через полтора года появился мальчик, которого назвали Николаем.

Семён над колыбелью был как старый ошалевший пёс. Он не уставал удивляться детям и не уставал восхищаться ими. Раз в день, за какую-то долю секунды, он думал, как ему повезло, что у него всё это есть, теперь, когда ему было уже сорок шесть лет, когда он уже не верил, не надеялся, что вот такое может с ним произойти.

Доля секунды — время полета ангела с небес до земли и обратно. Самая главная доля секунды за весь день. Если можно было бы сложить все эти доли, то за всю жизнь набралось бы несколько минут золотого, чистого, ничем не запятнанного счастья. Вынести это было бы невозможно. От этого счастья сердце бы разорвалось в груди. Поэтому оно было размазано по рутине одинаковых дней. И дни-то были разные: радостные, печальные, дни, в которые Семён очень уставал, дни, в которые ему хотелось плакать, и редко, очень редко, но случались дни, в которые Семён вовсе не хотел жить. Но золотая нить шла и через них и была важнее всего.

Теперь, когда у него были дети, у него больше не было права умереть до срока. Ему нужно было жить, любой ценой жить. Об этом прежде ему не говорили. Мало вообще кто говорил о том, что такое — иметь семью. Говорили — надо. Или напротив — не надо. Ходило много разных идей на этот счёт. Лик семьи менялся точно так же, как менялись лики городов.

— Надо же, — сказал он, покачивая двухлетнего Коленьку на ноге, — почему они такие белые? Я вот не белый. И ты не белая. И вообще, блондинов мало. А у детей постоянно — белые головы.

— Все белые были при рождении. Я была до семи лет. Ты тоже, наверно, белый был, — сказала Ксения. Она развешивала отжатое бельё на веревку, прямо посреди комнаты. Комната становилась похожа на белокрылый парусник, что-то старое, романтичное, из Жюля Верна, покорения океана, не открытых ещё земель, и Семёну вдруг подумалось, что сын, выросший под этими домашними парусами, непременно станет моряком.

— Да, все белые, а потом темнеют. — Он снова подкинул Николеньку, который побудительно заверещал, почувствовав, что его перестали качать. — Это и правильно. У взрослых разве такие белые души, как у детей?

Ксения ничего не ответила. Она прищипывала распашонки. Распашонки походили на кукольные. Девочке дают иглу и нить. Потом она начинает кроить и шить: кукольные платьица, себе наряды, простыни, полотенца, потом распашонки, потом снова простыни, простыни, на которых зачинают, и простыни, на которых умирают. Жизнь проходит в заботах, в белых облаках простыней.

— Или это просто зима, — сказал Семён, снова подкидывая сына. — Заоконная вьюга белит головы наших детей. Это метка пурги и бурана. А потом они растут и немного оттаивают.

Ксения снова ничего не ответила. Тогда Семён словно очнулся от своей задумчивости, встал, подхватив Коленьку на бедро и принялся одной рукой помогать ей — подавать вещи.

Стало голодно в Москве. Снова ввели карточки. Голодно Семёну было и прежде — но теперь это стало страшно. Теперь он был не один. Теперь у него были дети, худенькие и беленькие Любочка и Николаша. Семён с тревогой смотрел на их худобу, всё боялся пропустить момент, когда их здоровая детская стройность вдруг станет болезненной. Вспоминал, какими пухлыми они были младенцами. Рисовал круглых младенцев механическим карандашом на полях своих тетрадей. Ему казалось, что пухлые нарисованные дети должны защитить его настоящих худеньких детей. Но его тревога вкрадывалась — осторожно, словно вор — в его рисунки. Младенцы не напоминали Иисусов Возрождения — скорее средневековых, тощих, с какими-то неизлечимо печальными глазами.

Семён вдруг особенно остро ощутил, что за детей куда страшнее, чем за себя. Но чтобы выжили дети, и ему самому надо было быть здоровым — потому что без него некому было бы их накормить. Он проводил дни в тревоге, а Ксения — нет.

Она как-то сказала:

— Так нельзя. Я с ними поеду к родне. Там, под Владимиром, не так голодно будет. Я буду счетоводом работать, брат мне выхлопотал место в сельхозартели. У них и корова есть. Ты будешь нам денег посылать. И сможешь снимать угол дешевле, чем нам всем надо.

Семён промолчал, обдумывая эти слова. Он встал, прошёл к детской кровати: малыши спали на одной кровати. Любочке было пять. Николаше — три. Он иногда ещё писался по ночам, но ещё одной кровати не было. Любочка награждала его затрещиной поутру, когда это обнаруживала. Он кусался в ответ. Иногда родители просыпались от шума детских драк. Но сейчас они лежали на кровати обнявшись и казались удивительно тонкими, нежными и красивыми, и он привычно удивился, как такие красивые дети могли получиться у него.

Ксения подошла и прошептала:

— И приезжать сможешь.

— Может, мне с вами? — спросил он, умудрившись страшным усилием воли проглотить почти просящую интонацию.

— И что ты