Семь Семенов - Мария Воробьи

— Это я виновата, — шептала ему на ухо жена. — Я пошла в кино с женщинами с работы. У одной были билеты, и там кто-то заболел, и они бы пропали, если бы я не пошла. Это была такая красивая лента! Я смотрела и плакала даже, а моя девочка задыхалась.

— Нет, нет, — говорил он ей. — Просто так случилось. У хороших людей тоже болеют дети. У людей, которые лучше нас в сотни раз. Ты не виновата.

Ксении было хуже, чем ему, и, как ни странно, от её тревоги Семён сам словно пришёл в себя. Потом они оба замолчали, словно израсходовав весь запас слов. Они сидели, держась за руки, и были очень одиноки вот так — держась за руки.

Наконец он сказал:

— Нам надо идти домой.

И они пошли домой.

Четвёртое письмо друга Ивана, отданное второй жене, которая его сожгла, побоявшись что-то отсылать в Советский Союз, не полученное Семёном.

«Мой друг Семён.

Я живу в Париже. Работаю в типографии.

Бедная жена моя умерла, и я похоронил её рядом с дочерью.

Так, я остался один — ничто больше не держало меня, ни к чему я не был привязан. Я думал, что люди от такого умирают, три дня я жил как в аду, а потом понял, насколько свободен. Я никогда не был так свободен, как тогда.

Я был ещё не стар, и был здоров, и знал языки, и был образован. Я поехал в Париж, как многие русские эмигранты. Я думал двинуться дальше, куда-нибудь ещё, в Америку, в Англию, но в итоге оказалось, что в Париже хорошо.

Помнишь, как вы мечтали, что выиграете пансионерскую поездку от Академии? Поедете в Рим, конечно, — и я поеду с вами, и нам будет весело, а ещё заглянем, но заглянем в Париж тоже, к импрессионистам…

Представляешь — я теперь живу тут. Меня звали писать очерки в эмигрантскую русскую газету. Но я не пошёл. Мне тяжело теперь иметь дело с русскими. Они только добавляют моей тоски, а не вычерпывают её. А я больше не хочу тосковать. Я хочу теперь быть счастливым и буду. Кто-то из них так тоскует, что возвращается. Глупцы, они найдут только мучения в обагрённых по локоть руках большевиков.

Я только иногда пишу едкие статьи и раз в год ношу в эмигрантские газеты, но никогда там не задерживаюсь.

Я женился второй раз. Жена моя француженка, происходит из семьи мелких лавочников. Говорим мы по-французски. Я говорю лучше, чем она. У меня столичный акцент, у неё — провинциальный. Пусть. Главное, что не по-русски мы с ней говорим.

Однажды она, любя меня, спросила, хочу ли я, чтобы она говорила со мной по-русски? Я отказался. И русские песни не тревожат мои дни, а русские вздохи печали не тревожат мои ночи. Глупцы, кто женился на своих же, надо жениться на других, чтобы внуки твои сказали почти равнодушно: „Ты знаешь, у меня ведь русский дед, я сам на четверть русский“. Но чтобы ничего уже русского в них больше не было и иногда — лишь иногда — могли понимать они нашу речь.

Иногда, в конце осени, мне снится снег, но это бывает редко. Глупая звериная моя природа всё никак не поверит, что снега не будет, а думает, что тут как у Пушкина:

В тот год осенняя погода

Стояла долго на дворе,

Зимы ждала, ждала природа.

Снег выпал только в январе.

Сегодня была именно такая ночь, и поэтому я пишу тебе. Я стал забывать русские слова, и это очень хорошо. Все страдания мои подёрнулись дымкой воспоминаний — и вспоминать их неприятно, как что-то стыдное. Я любил мою Родину, но я её не удержал. Если подумать, я её не мог удержать. Я в этом не виноват.

Её народ выбрал другое. Что же, пусть пасётся на своём лугу, затопленном кровью лучших людей своего времени.

Мне нет теперь до неё дела. Я счастлив сам по себе. Отечество — глупый конструкт. Человек должен сам себе. И Богу в себе.

Прощай, мой бедный друг, которому не повезло остаться.

Писано в Париже, 1930 год».

Глава 18

Надя поправилась. Когда они несли её обратно, был светлый день и не было уже никакой метели. Семён думал, что этот случай изменит его навсегда, но он почти не изменился, скоро забыв о случившемся. Так же быстро забыла и сама маленькая Надя. Дольше всех помнила Ксения. Просыпалась ночами, перегибалась через бортик колыбели: «Ты здесь? Ты спишь? Живая? Никуда не делась?»

«Живая, видишь, мам, живая».

Но Ксения всё равно проверяла — трогала детский лоб, поправляла светлый пух волос, слушала дыхание.

«Живая, ну живи, живи».

Потом и она забыла. «Горе, как и радость, уходит в великую бездну забвения, и это, — думал Семён, — большая любезность с их стороны».

Ощущение времени стало совсем иным, не таким, как прежде: теперь воспоминания подёрнулись какой-то плёнкой ностальгии. Думать о них без щемящего сердца оказалось невозможно. Даже что-то прежнее, стыдное и тяжёлое, — и то стало чем-то желанным, каким-то утраченным раем.

Семён начал сторониться людей, старики теперь сделались ему знакомы, а молодые незнакомы — и он не понимал их, чем они живут и дышат. И детей своих он не понимал, хотя это были его же дети, и до поры они знали только то, что он говорил им, и, словно рупоры или ракушки, повторяли дальше его слова. Но скоро, слишком скоро к его словам, исходящим от детей, стали примешиваться чьи-то ещё слова, и Семён долго гадал: были это их собственные слова или слова кого-то ещё.

Эти чуждые ему слова были совсем обычными. Про то, как ходить, рисовать, учиться, драться, как собирать грибы, как играть в чехарду. Среди этих слов не было каких-то высоких, которые когда-то Семён слышал от лекторов реального, или от друга Ивана, друга Карла, или которые он читал у Учителей. Слова были простенькие. Такие же, как он детям говорил.

Ему хотелось рассказать детям высокие слова, но, когда он пытался, получалось бедно, куце, и потом он снова вспоминал лекторов Академии, друга Ивана и друга Карла: не всегда у них срывались с уст высокие слова. Что уж про него самого говорить.

Когда дети только родились, он не хотел, чтобы они пересказывали его слова, потому что знал за собой и слабость сердца, и отсутствие таланта, и почти что полное неумение жить.