Семь Семенов - Мария Воробьи

— По весне в деревнях заклички, залезают с калачом и зовут весну, не ты, Любочка, только мальчики.

— Никогда не рисуйте облака белыми. Вам захочется, но это неправильно. Облака на самом деле не белые. И снег не белый.

— Если сильно болит голова, можно полежать на холоде, только хорошо укутавшись, но чтобы воздух был холодный.

Дети слушали и слушали, и, как только он привык говорить, стали слушать других людей. Теперь ему приходилось себя останавливать, причём он часто думал, что дети у него почти что внуки и ему тем более их не понять.

Надюша родилась, когда ему исполнилось сорок девять лет. Он легко мог бы быть ей дедом. Было тяжело. Вставать ночами, нянчить, слушать её нечеловеческий, звериный, непонятный какой-то крик.

Он ходил с ней по кругу, чувствуя приятную тяжесть и теплоту младенческого тела. Другие мужчины так не ходили. Впрочем, на него и так смотрели как на странного.

Он ставил её в очередь на кассу, приходил в школу, приводил её к врачам. Все говорили ему: «Дедушка», «Ваша внучка». Сетовали, удивлялись, что послали с такой малышкой деда. Он не поправлял. Поправляла Надя. Громко, требовательно:

— Это мой папа!

Семён неловко улыбался, показывал, что да, папа.

Любимой Надюшиной игрушкой стала муха. Кто придумал такое выпустить, зачем? Она была вся какая-то косая, чуть ли не кустарная, самодельная, с яркими красными крылами, как у божьей коровки. На верёвочке и с колёсиками. Семён вспомнил, как однажды любовался на блестящую металлическую муху в витрине «Мюра и Мерилиза». Тогда у него не было никакой мухи, но была идея о прекрасной мухе. Теперь муха у него была, правда, некрасивая, а вот идеи о мухе не было. Выводов он не сделал. Он в целом старался их не делать.

Он гулял с детьми, и Надя тащила с собой вот эту самую муху, а он тащил Надю, а Коля санки — и вот таким-то кагалом они пришли домой, и там Семён обнаружил, что почтальон принёс им письмо, вернее, коротенькую записку, куда и зачем ему надо явиться.

С санок падал снег, превращался в грязные лужи, с мухи капало, валенки тоже прели. Семён шикнул на детей, чтобы быстро вытерли тряпкой, и снова вернулся к письму. Перечитал его два раза, но письмо не содержало в себе ничего нового, и смысл его ускользал от Семёна. Он понимал — куда и когда, но не понимал — зачем. Семён спрятал письмо, заложил его в томик Гоголя, подаренный на свадьбу. Ксении решил не говорить. Надо было, наверно, сказать? Семён смутно как-то думал, что ей надо знать. А может, не надо — это бы её терзало.

Так ничего и не решив, он лёг спать. Потом собрался и пошёл на работу — у него было только четыре урока сегодня. Гоголя, словно заряженное ружьё, с письмом внутри, оставил на тумбочке возле кровати.

К назначенному времени он пришёл по нужному адресу. Его провели внутрь, в кабинет, усадили и стали расспрашивать. Сначала спрашивали, кто он, где родился, кем работал, кто его родители, кто его жена. Семён отвечал — родился в Твери, в семье мещан, был рабочим в типографии, потом художником, потом учителем, жена из крестьян, но выучилась на стенографистку, сейчас работает секретарём на заводе.

Какая жизнь короткая, если её можно вместить в одно предложение, в несколько слов, в тире между датами рождения и смерти.

Его ответы записали, но глубже не спрашивали. Стали спрашивать про друга Карла. Спрашивали, знает ли он что-нибудь дурное за ним. Но Семён не знал. Спрашивали, поддерживает ли Карл связь с немецким государством. Но Семён не знал и сказал, что не думает, что поддерживает, потому что дед Карла приехал в Россию в юности, и отец его родился тут, и сам Карл тоже. Потом спросили, говорил ли Карл какие-то контрреволюционные вещи. Но Карл ничего такого не говорил Семёну.

Потом у него спросили, может ли быть так, что он, Семён, ошибается. Семён, по какой-то очень интеллигентной — и, пожалуй, неуместной тут — привычке ответил, что может быть, что ошибается, потому что человеку вообще свойственно ошибаться. Казалось, этим удовлетворились и больше ни о чем уже не спрашивали.

Семён вышел на улицу. Эти слова его терзали. Его, кажется, не так поняли. Они, кажется, спрашивали другое: не то, на что он ответил. Там, кажется, надо было как-то по-другому отвечать.

Ах, как глупо.

Семён вернулся домой. Вытащил из Гоголя письмо, порвал его. Вошёл в комнату к детям. Любаша читала, лежа на кровати, Коля что-то вырезал ножичком из дерева, и стружки нападали на пол. Надя была ещё в саду, и Ксения как раз за ней пошла.

Семён отругал Колю, что тот не додумался постелить хотя бы газету, заставил подмести. Люба смотрела на это сквозь сень ресниц, снисходительно.

Семён прошёл на кухню, поздоровался с одной из сестёр-учительниц, перекинулся парой фраз с рабочим, что курил прямо тут, читая газету. Пепел на его сигарете нарос, потому что он его не стряхивал, и курил, держа сигарету губами. Пепел грозил упасть на пол, но соседу Семён не стал делать замечания.

Он достал картошку из своего мешка, встал над мусорным ведром, ловко её почистил. Пожарил с луком на плите. Запах разнёсся по всей кухне, по половине квартиры. Привлечённые запахом, на кухню прибежали дети — они смутно чувствовали, куда и зачем пошёл отец, понимали, что пахнет, скорее всего, именно их картошка, а не соседская.

В прихожей послышался шум замка, стук двери, шуршание верхней одежды. Пришли Ксения и Надя. Они помыли руки и пришли на кухню. Ксения была чем-то раздражена: воспитательницы ей за что-то выговаривали, что она легко одела ребёнка или что не приходила перетряхивать матрасы, она уже забыла, что именно, пока шла домой, вела канючащего, усталого ребёнка за руку, как буксир тащил баржу. Осталось только глухое чувство раздражения, и уж она-то на соседские сигареты не промолчала.

— Сергей Иванович, опять вы без пепельницы, — сказала Ксения, пересекла кухню, достала пустую консервную банку, поставила перед соседом, слегка грохнув ею.

— Виноват, — пробормотал он и стряхнул пепел.

Потом они ужинали, после Коля мыл посуду. У них была очерёдность, но Коля всегда её мыл абы как, торопился, ленился, всё бежал куда-то, мастерил чего-то.

Как-то незаметно пролетел вечер.

Семён лежал, глядя в потолок. Рядом лежала Ксения, смотрела в стену. Оба притворялись, что спят, чтобы не тревожить другого и,