Семь Семенов - Мария Воробьи

только одним глазом, не разворачиваясь полностью, и слегка кивнул. Семён выбежал на улицу. Он начал махать рукой, чтобы поймать машину, какая-то остановилась, и Семён назвал адрес. Ехали они быстро, и водитель — странное дело — не был расположен разговаривать. Обычно водители всегда разговаривали, но этот почему-то молчал. Семён дал ему денег, поблагодарив, вышел из машины. Потом он долго тыркался в разные подъезды, пока ему не указали нужный. Там он в очередной раз назвался и сказал, что ему велели приехать, чтобы забрать Карла Эйхмана. На проходной сказали подождать.

Он сел на неудобный стул, но тотчас вскочил. Стоять, ходить, двигаться — было легче, чем сидеть. Но ходить в предбаннике было особо некуда. Так и стоял, переминался.

Наконец вышел человек в форме и вывел какого-то бритого человека в сером пальто, в котором Семён с ужасом узнал друга Карла. Походка у него была какая-то неровная, а шаги — словно намного короче, чем полагалось при его росте. Он безостановочно потирал запястья и смотрел сквозь Семёна так, что как будто его не узнавал.

Кто-то сказал, Семён не понял, кто именно, он смотрел только на Карла:

— Освобождён из-под следствия, вот бумаги, вы ему кто?

— Я ему друг, — сказал Семён, взял какие-то бумаги, начал запихивать их в свой портфель, и тут Карл пошатнулся. Он пошатнулся, но устоял.

Семён наконец справился с непослушными застёжками портфеля и шагнул к Карлу ближе, и даже на расстоянии метра почувствовал жар, исходящий от его тела. И тут Семён понял наконец, почему ему позвонили — Карл бы сам, наверно, не дошёл никуда, он был очень, очень болен. Да — он был болен, это факт. У него были на голове какие-то фиолетово-жёлтые пятна. Губы, совсем высохшие, потрескались, нижняя широко лопнула. Карл снова пошатнулся, и Семён подхватил его под локоть. Люди вокруг них словно пропали, остались только они двое.

Семён шагнул вперед, и Карл на подгибающихся ногах пошёл за ним. Тогда Семён остановился, перекинул Карлову руку себе через голову, ухватил его за талию и потащил прочь, пытаясь не уронить ни себя, ни друга, ни портфель. Они вышли на улицу, медленно, четырёхногим шатающимся чудовищем — шаг, шаг, ещё один, за ним другой, так мы дойдём. А не дойдём — я тебя донесу, ты хоть знаешь, насколько я сильный? Ты не смотри, что я типограф, художник, учитель, я крестьянский внук, мой дед заломал медведя рогатиной, мой отец своими руками столько кирпичей сделал, что если ими выстелить всю дорогу от этого места до моего дома — то эта дорога будет очень широкой, как проспект, как шоссе.

Я тебя доведу. Я тебя донесу на руках, как невесту. Я тебя как младенца, на одной руке принесу. Я тебя за шкирку дотащу, как котёнка. Ты только не умирай. Я со всем остальным справлюсь, но здесь ты должен сам постараться.

Семён очнулся только возле самого дома. Он не знал, как они сюда попали. Карл стоял, опираясь, почти падая, на Семёна. Жар от его тела плавил снег вокруг них. От жара его тела готова была начаться новая, внекалендарная весна.

Семён, изнемогший, усталый, поднял голову наверх, к своему четвёртому этажу, на маяк его семьи. На балконе стояла его жена Ксения. На ней было кирпичного цвета платье — не красное, нет, не цвета крови, как хорошо, что не красное: «Какая ты у меня умница, Ксения. Кирпич, а не кровь». Ещё на ней был белый платок. Белый, почти старушечий, как будто вдовий платок. Ветер его трепал. Она казалась похожей на зиму. Зимы всегда вдовицы.

И Семён плотнее обхватил Карла, и застонал, зарычал сквозь сжатые зубы, и вошел в подъезд, и пошёл по лестнице, и через несколько ступенек понёс Карла на руках, и пронёс его целых четыре этажа, целых восемь пролётов, через целую прорву ступенек.

И казалось ему, что у него есть крылья и что он летит вверх.

Глава 20

Карл как-то пережил день, потом другой. Как температура у него спала, он сказал, что там заразился стремительной чахоткой.

Карл лежал на кровати. Он казался похожим на паука или птицу. Ему отгородили угол в комнате Семёна и Ксении. Занавесили кровать и тумбочку тонкой ситцевой простынёй. Из уважения и к нему, и к себе. Но можно было не отгораживать. Он только молчал, и кашлял, и лежал с закрытыми глазами — и кашлял тоже с закрытыми глазами.

«Проклятая болезнь, — вдруг подумал Семён. — Сколько народу убила. Хорошо, что придумали вакцину. Мы разгадали эту напасть, и она теперь побеждена. Но Карл болен. Карла она, наверно, заберёт. Но не детей. Детям она не страшна».

Ксения спросила:

— Может, в диспансер его? Там уход лучше…

Но Карл — то была минута пробуждения — светлая минута — прохрипел:

— Не отдавайте меня. Пожалуйста. Я не смогу больше… На казённых койках… За закрытыми дверями… Дайте дома умереть… Пожалуйста.

Семён и Ксения устало переглянулись. Наденька его боялась. Не заходила одна в комнату. Если в комнате, кроме Карла за простынёй, никого не было, то она даже мимо двери пробегала со страшной скоростью. Если были брат или сестра — подскакивала нетерпеливо на пороге, не заходя. Заходила только с мамой. С мамой было не страшно.

Умирающий Карл для неё стал словно запечным духом, кряхтящим, кашляющим домовым. Она боялась: если подойдёт близко — костлявая Карлова рука высунется из-за простыни и утащит её к себе. И там она будет так же кашлять кровью, кашлять и кашлять, пока не умрёт.

— Это просто болезнь, — говорил ей Семён, сидя за чашкой чая на кухне.

— Откуда она взялась? — спрашивала шёпотом Наденька, боязливо оглядываясь на дверь.

Семён мучительно молчал, пытаясь понять, как ей объяснить — что главное сказать.

— Ниоткуда. Просто вот так случилось.

— Мы тоже заболеем? Я?

— Даст Бог, не заболеем. Это не со всеми случается. Сейчас вакцины есть. Не бойся его, что он так кашляет.

Они думали, что Карл умрёт в первую ночь. Но он не умер. Они думали, что он умрёт во вторую, но он не умер и во вторую. Они ждали его смерти, и это было мучительно. Его было жалко, и за себя было страшно, и за детей — вдруг всё-таки заразятся? Хотелось прекратить его мучения, но способа прекратить их не было.

Можно было бы отдать в диспансер. Но он этого не хотел, а они не могли, раз он не хотел. Так умирание