Семь Семенов - Мария Воробьи

Ему хотелось, конечно, крикнуть:

— У нас трое детей! Мы прожили двадцать лет! Я был тебе хорошим мужем!

Но он опять промолчал.

Дома было плохо, а на работе было хорошо. Утром была школа, вечером, два раза в неделю — преподавание на рабочем факультете. На утренней работе были чумазые и светленькие дети. На вечерней — те, в кого такие дети потом превращались. Это были такие же, временами не очень опрятные и даже грубоватые молодые люди, днём работающие на заводах. Семён знал, что многие другие преподаватели не любили их и испытывали трудности, но к самому Семёну рабфаковцы относились нейтрально. Что-то в нём было, очень учительское, и некоторых из них очень восхищало. Семён словно догнал свой возраст и свою профессию: и, может быть, против какого-то ветхозаветного дореволюционного профессора они бы шли, обозлились бы на него, но против Семёновой естественной принадлежности к среднему классу и возрасту ученики поделать ничего не могли. Он сам словно зародился среди этих стен.

Рабфаковцы были разными. Кто-то понимал, что это шанс, — и держался крепко. Кто-то витал в облаках. Кто-то был очарован самим процессом получения знаний. Кто-то считал, что мир ему задолжал. Кто-то лениво отбывал повинность. Рабфаковцы были людьми, и были взрослыми.

Семён больше любил утреннюю работу и детей. Они не носили формы. На форму не было денег. Они носили то, что было дома, и вот в этом-то, домашнем, бедном, почему-то казались ещё более одинаковыми, чем были бы в одинаковой одежде. Одинаковыми были только тонкие красные галстуки. Алые разрезанные горла. Капли крови на груди. Это было красиво, это озаряло лица. Красный цвет говорил одновременно о чём-то, что было (красна девица, добрый молодец), и о чём-то, что будет (рвущиеся в небо самолеты с алыми флагами). И ещё о чём-то говорил красный цвет на горлах, чего Семён поклялся когда-то не видеть.

Впрочем, Семён не смотрел на одежду. Он смотрел на детские мордочки, и они были разные. Глаза были разные.

На работе было спокойно. Дети в его классах всегда вели себя очень вольно. Сложновато было любить их всех, но он старался. В этом он видел своё высокое призвание. Он был простым человеком — и любовь его была проста, он это знал. «Но любовь, — рассуждал он, — всегда лучше нелюбви».

Со школьниками случались всякие неурядицы. Сначала он их опасался, а потом привык, перестал даже запоминать. Только один случай ему крепко запомнился. Когда Семён шёл из магазина, была уже глубокая ночь. Но он был доволен — ему удалось урвать колбасу, что Ксения и Люба очень любили. На низкой оградке, как на жёрдочке, сидел мальчик в тёмном зимнем пальто и меховой шапке. Судя по тому, что снег нападал ему на плечи, сидел он уже давно. Семён прошёл бы мимо, но мальчик-сугроб неожиданно поздоровался:

— Здравствуйте, Семён Гаврилович.

Это оказался его ученик: полногубый, с красивыми светлыми кудрями, житель последней парты, Григорий Соколов.

— Здравствуй, — сказал ему Семён. — Почему ты здесь сидишь? Ночь уже.

— У меня дверь захлопнулась, а маманька сегодня в ночную.

— И ты решил тут сидеть?

Мальчик ничего не ответил, нахохлился. Семён беспомощно огляделся, потом глупо сказал:

— Пойдём. У меня переночуешь.

Мальчик с готовностью встал. Они пошли по улице. Семён не привык общаться с детьми кроме школы, но хулиган Соколов, в отличие от своих обычных дней, никаких проблем не доставлял, был тих, внимателен, послушен.

— Можешь же, когда хочешь, — по учительской привычке проворчал Семён, отпирая дверь. — Здравствуй, Ксения! Я вот, привёл, ночевать негде.

Ксения шагнула с кухни, руки у неё были в муке, передник тоже в муке, и цветастое платье мука запачкала. Семён хотел было привычно поцеловать — клюнуть её в висок, но присутствие Соколова, как новой планеты в их домашней системе, не давало Семёну приблизиться к жене.

Ксения этого словно и не ждала, спросила только у Семёна:

— Ученик?

— Ученик.

— Ну здравствуй, ученик. Разувайся, мой руки. Звать-то тебя как?

— Гришкой, — сказал Соколов. — Здравствуйте.

Как ни странно, Соколов потом совсем притих. Старательно пил чай, сидел на стуле ровно, не хамил, не вертелся. Лёг спать потом на полу, на постеленном одеяле, так же старательно отвернулся к стене и закрыл глаза.

Когда Семён засыпал, он подумал: «Сегодня я стал учителем. По-настоящему стал».

Утром пошли в школу вместе, только на полдороге Соколов вдруг сказал:

— Я домой забегу, а то маманька волноваться будет. Спасибо!

И был таков. Семён понял, что для такого, как Гришка, прийти в школу с учителем — совсем неловко, но не обиделся. Совершённое доброе дело грело его, и благодарность Григория была неважна.

Круговорот дел и расписания его совсем подхватил, и только на третьей перемене он опять увидел Соколова: тот стоял среди своих и старательно пародировал Семёна, как тот по утрам железным узким гребешком расчёсывает усы.

«Могло быть хуже», — подумал Семён, и ему почему-то стало совсем смешно, и он почти засмеялся.

Впрочем, может, правда усы сбрить? Вот и Ксении не нравятся.

Ксения, впрочем, как-то сама собой успокоилась. Что-то там произошло — знал Семён. Что-то, чего ему нельзя было знать. Что-то за пределами семьи и работы, за пределами его книг и рисунков, там, куда он не был допущен. Что-то произошло, что сделало её теплее к нему, что-то, что ударило, и больно ударило, его Ксению. Она плакала иногда, он подносил бессмысленный чай, она говорила, что не хочет и вообще, чтобы он шёл, она просто так плачет. Что-то там было, но закончилось, и теперь Семён с опаской, с осторожностью смотрел на жену.

Однажды она снова встала перед зеркалом — кто вообще придумал зеркала? — и спросила Семёна:

— Помнишь, я боялась постареть?

В голосе её была снова какая-то особенная интонация. Семён опасливо кивнул.

— Как смешно, — медленно сказала она. — Теперь мне это смешно. Я теперь такую силищу в руках чувствую. Как Илья Муромец, знаешь, который за два кольца небо бы к земле притянул. У меня теперь ощущение, что я так могу. Что я всё могу. Как будто я дерево, у которого есть крепкие корни, и мощные ветви, и я под ударами ветра гнусь, а не ломаюсь. Ей-богу, в этих сказках про тридцать три года правду говорят. Я бы мои тридцать восемь ни на какие двадцать не променяла. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Семён задумался. Тридцать три года от его рождения. Тысяча девятьсот