Семь Семенов - Мария Воробьи

Они боялись почтальонов, конечно. Но ещё не так, как будут их бояться потом, через полгода, через год. Второе письмо всегда страшнее первого. Коле пришла повестка. Они долго смотрели на неё, мать долго плакала, так же как-то долго и бесполезно пыталась его собрать.

Коля просто пожевал губами, а потом куда-то ушёл, а когда пришёл — оказалось, что волос на голове у него нет. У него были такие кудри, самые красивые кудри из всей семьи, а теперь голова стала гладкая, как яйцо.

Ксения, увидев это, заплакала совсем как по мёртвому. Семён как-то крепился. Пытался узнать, куда Колю отправят, но узнать было не у кого. Слухи в очередях, в автобусах, разговоры на остановках. Вся Москва говорила о том, куда и как отправляют солдатиков.

А потом начались налёты, и говорить город перестал. Впрочем, было у Семёна на разговоры полтора денька. А потом пришёл срок прощаться.

Бритый, совсем юный Коля склонился к матери — и тут Семён увидел, как постарела разом его ещё молодая жена, какое у неё стало страшное лицо, пропаханное горем. Увидел — и тотчас забыл, потому что его единственный сын уходил сейчас на войну и мог никогда не вернуться. Дальше он не помнил. Помнил только, что Коля говорил ему — каким-то некрасивым басом, как говорят дети, стараясь казаться взрослее:

— Ну будет тебе, батя, будет.

Колю проводили. Они остались вчетвером. Старик, женщина, девушка и девочка. Семён разглядывал их волосы.

Он был сед. Жена была русая. Любовь — каштановая, в него. Наденька — по малолетству ещё — светленькая.

В городе становилось всё беспокойнее. Семён всё чаще вспоминал тех мужиков, что подошли к приёмнику. Два месяца давно минули. Ах, если бы, если бы они были правы. Если бы так можно было.

Второй ушла Люба.

Все холоднее и страшнее становилась Москва. Налёты шли — один, другой. Стали рутиной. Семён красил здания, крыши широкой кистью, чтобы скрыть их от бомб. Чтобы запутать, уберечь. Удивлялся, как причудливо трансформировалось его дело, к которому он так долго шёл, которое он так любил. От прелестных головок барышень — до крыш города.

В один день Любовь, придя домой, сказала:

— У нас формируют трудовой отряд. Отправляют строить под Москвой линии обороны.

Семён переглянулся с Ксенией — увидел на её лице тень его страха.

— Разве это не то же самое, что ты делаешь сейчас?

— Нет, — сказала Любовь, глядя поверх родителей. — Мы там будем жить. Отсюда мне далеко ездить.

И уже по тому, как она смотрела мимо них, они поняли, что это прощание, но не хотели этому верить.

— Нет, — слабо сказал Семён. — Ну насколько тебя туда отправляют? Ну на пару недель?

— Я соберу, — сказала Ксения.

— Я сама могу, мама, — ответила ей Любовь, всё так же не встречаясь с родителями глазами.

— Нет, нет. Я соберу. Возьмёшь мою телогрею. И платок пуховый, чтобы не застудиться. Муки немного, но я тебе пирожков напеку…

— Там кормят, мам, — сказала Люба, — а вам мука нужнее будет.

— Глупости. С другими девочками поделишься, они к тебе добрее будут… Я маленькие напеку…

— Хорошо, — сказала Люба ровно.

Ушла она через два дня. Мама долго её обнимала, что-то шептала на ухо, Семён не вслушивался — что. Потом сам обнял дочь, своего первенца. Она стояла в прихожей и, закутанная в мамин серый платок, походила на птицу, на воробья. Все они походили теперь на воробьёв. Певчих птиц не стало на Москве.

Потом она вышла.

Третьей ушла Надя. Они сами её отправили прочь. Ни от Коли, ни от Любы не было вестей. А враг подходил всё ближе, ближе, ближе. Уже был сданный Смоленск. Гжатск. Псков. Был взят в тиски Ленинград. Москва помрачнела, Москва готовилась к осаде, Москва готовилась к огню пожарищ. Москва помнила, как её оставляли, и помнила, как её сжигали. Она готовилась гореть опять.

Семён и Ксения отвели Надю на вокзал. Посадили на поезд. Билет как-то достала Ксения. Надя должна была сойти под Владимиром. Там её должна была встретить сестра Ксении Марья, о чём она дала телеграмму. Наде тоже дали с собой пирожков. Тщательно проинструктировали. Написали на двух бумажках адрес тётки, положили в разные карманы — в карман платья и карман пальто. Говорили из поезда не выходить до самого Владимира. Только если вдруг налёт — тогда бежать от поезда. Но налётов по тому направлению вроде быть не должно. Два раза попросили проводницу присмотреть. Просили потом написать письмо или дать телеграмму, что всё хорошо.

Ехать с ней было невозможно. Они не могли оставить Москву — ни он, ни она.

Наденьку — беленькую Наденьку — младшенькую, последыша — обнимали крепче всех. Надя стояла на перроне белым ангелом, чернокрылой птицей. Ей было только десять, и выглядела она на свои десять. Дай бог, дай бог, чтобы так осталось. Чтобы она не стала выглядеть сильно старше. Чуть-чуть можно, но не сильно.

Целовали её. Обещали, что вот война закончится и они её заберут. Не верили, и Надя тоже не верила, но делала вид, что верит. Всё-таки она уже стала старше своих лет.

Махали вслед поезду. Шли за ним по перрону, словно крепко привязанные: у Ксении верёвку через живот протянуло, у Семёна через сердце.

Когда вечером вернулись домой, сидели за столом друг против друга, смотрели осиротело. Дети бы ушли так и так, так и так — дети уходят, так положено. Но тут дети ушли до срока, их смела чёрная волна — и не было от неё ни укрытия, ни спасения.

И никого из своих детей Семён больше не видел.

Последней ушла Ксения. Завод эвакуировали в спешке. Она не успела попрощаться с Семёном. Потом только, когда она не пришла домой, он добрался до того места, где был завод, и оказалось, что завода нет, он уехал.

Семён сидел за вечерним столом один. Как разметало их маленькую семью — по Союзу и миру. За считаные месяцы. Ровной горсточкой каждому отмеряло своих страданий. Всё смело, что долго, много лет он, маленький человек, кропотливо, вдумчиво и любовно строил. Всё жизнь смела.

Ксению он тоже больше никогда не видел.

Он был уже слишком старый, чтобы вставать к станку. Он был слишком старый, чтобы брать оружие. Он делал то, что мог, пока не потерял карточки. В один день он