Семь Семенов - Мария Воробьи

его затянулось. Он занимал очень мало места на кровати за занавеской, но очень много места в самом пространстве семьи. Смерть его, ещё не случившаяся, оттесняла всякую жизнь на периферию.

Семён после работы первым делом бежал к Карлу. Каждый раз — боязливо отдёргивал ситец, страшась увидеть уже не живого, хоть и сильно больного друга, а оскал мертвеца. Но каждый раз он слышал тяжёлое дыхание, видел легко вздымающуюся грудь и приоткрытый рот. Глаза Карл редко открывал.

Прошло три дня. Ему не становилось лучше, всё казалось, что он соскальзывает ниже, ниже, глубже в пучину — и должен был бы уже дважды умереть — но всё никак не умирал.

— Может, нам священника поискать? Чтобы соборовал? — спросил Семён у жены.

Ксения посмотрела на него устало и раздражённо, и он поправился, пояснил:

— Ну к матери приглашали.

— Это когда было, — резко сказала жена. — Пятнадцать лет назад. Теперь нельзя, понятно?

— Понятно, — сказал Семён. — Да и он не православный вроде, я сейчас подумал. Он лютеранин вроде по крещению.

— Вот видишь, — сказала она уже тише. — Лютеранского священника вообще не найти будет… Да он вроде и не веровал…

Семён кивнул. Она была права. Не веровал. Но ему было тяжко на душе, и он сказал:

— Всё равно как-то… Не по-людски. Уходить без утешения.

— Значит, мы ему должны стать утешением, — сказал Ксения и вдруг положила руку ему на плечо. — Это немного, но это то, что у нас есть. Раз он верил в человека, а не верил в Бога, то и провожать его должен человек.

— Ты большая умница, Ксения, — ласково сказал Семён. — Я не знал, что делать, а ведь ты права.

Поздно вечером он сел на табурет рядом с кроватью Карла. Спросил:

— Почитать тебе чего-нибудь? Хочешь, Псалтырь почитаю? У меня есть.

Карл сначала не отвечал. Бледное лицо его казалось натёртым маслом. Глаза запали, приоткрытый рот искривился. Семён решил, что друг уже не понимает речь, и хотел было встать, чтобы достать книгу, как вдруг Карл что-то прошептал.

— Что? Прости, я не услышал, — сказал Семён и наклонился к его лицу. — Что тебе почитать?

Он услышал слово и не поверил ему. Но бескровные губы Карла шевельнулись еще раз и снова породили слово из пяти букв. Семён встал и вышел из комнаты. Книга — вернее, сборник сочинений. Он вернулся, придвинул табурет поближе. Откашлялся и, раскрыв книгу на середине, начал читать слова Ленина:

— «Что такое Советская власть? В чём заключается сущность этой новой власти, которой не хотят или не могут понять ещё в большинстве стран? Сущность её, привлекающая к себе рабочих каждой страны всё больше и больше, состоит в том, что прежде государством управляли так или иначе богатые или капиталисты, а теперь в первый раз управляют государством, притом в массовом числе, как раз те классы, которых капитализм угнетал…»

На лице Карла сложно было что-то прочесть, но Семёну показалось, что уголок его рта дёрнулся в улыбке.

Умер он через день. Дома были мама и Люба. Люба была уже подростком, матери соратницей, подружкой, старшенькой. Они только что пришли с магазина, улов был удачный, и обе были радостные.

Ксения проверила Карла, но тот лежал тихо, словно спал, дышал слабо-слабо. Дочь заварила чай, достала из сетки баранки, и они сели за столик в комнате — на кухне было очень людно.

Сперва они переговаривались вполголоса, но скоро Люба разошлась: она всегда была очень говорливая, трындычиха. И она взялась матери рассказывать, как одноклассницы ей рассказывали о каком-то монгольском чае, как в этот чай добавляют масло и перец, и получается жирно и вкусно, и можно не есть суп, а питаться одним чаем…

— Да помолчите вы! — вдруг раздался хриплый голос Карла. — Я умираю, а вы трещите о своем чае!

Ксения и Люба переглянулись и замолчали. Пар от чашек поднимался наверх, таял где-то под потолком. Но чай больше не казался горячим. Некоторое время они сидели молча, глядя друг на друга.

Ксения встала и тяжёлой походкой подошла к закутку. Дочь провожала её взглядом, но сама пойти не осмелилась. Ксения отдёрнула занавесь. Но Карл не смотрел на неё. Он смотрел в вечность.

Они хоронили его. Жизнь, если подумать, была каким-то глупым круговоротом рождений и смертей, прежде — крещений и отпеваний, теперь — походов в загс, как прежде ходили в церковь. Раньше традиции успокаивали, говорили, что делать, а теперь жизнь изменилась, они пошатнулись, и смысла в них становилось всё меньше. Ксения занавесила зеркала чёрным. Ксения сварила кутью.

Дети смотрели на родителей, на умершего Карла, учились, как надо хоронить. Потом, когда будут хоронить мать, они эту науку вспомнят. А Семёна будут хоронить не дети. Семёна будет хоронить государство, и дети не будут знать, где он будет похоронен.

— Какая разница, — после долгих поисков скажет Коля своим сёстрам. — В сущности, разницы нет. Он стал землёй. Земля повсюду. Значит, наш отец всегда с нами, когда наши босые ноги плотно стоят на земле.

— Язычество какое-то, — скажет ему Люба. — Наш отец смотрит на нас с небес. Тогда совсем неважно, где его могила.

— А ты слишком христианка. Вы оба неправы, — скажет им Надя, красивая, умная Надя, самая красивая из всех детей Семёна и Ксении. — Кровь нашего отца бежит в нас. Своими сердцами мы толкаем её по венам. Кровь будет смешиваться и разбавляться и всё-таки бежать. Когда не станет людей, по венам машин будет бежать бензин. В сущности, одно и то же.

— А ты коммунистка, — тихо-тихо прошепчет белый призрак четвёртого, Веры или Виталия, нерождённого, которого Ксения потеряет на сроке трёх недель и толком не поймёт даже, что потеряла, подивится только, что крови поздно пришли, но зато как обильно. — Нет, ответ в том, что мир иллюзорен, мир — это сон. Но в мире сна нет ни тел, ни времени, ни реальности толком, поэтому совершенно неважно, где лежит ваш отец, которого вы выдумали. Можно решить, что он лежит в подвале дома и из его пупка растёт ваш дом, кирпичи (не сотворён ли человек из глины, не в глину ли обратится?), стулья, обои, занавески, скатерти на столе, за которым вы все сидите? Вы пьёте вино, которое также исходит от вашего отца, словно кровь его.

Но нерождённый прошепчет это тихо-тихо, и никто его не услышит.

— Да, — подытожит Николай, разливая красное вино в хрустальные фужеры. — Смерти нет. Это научный факт.

— Ну, не чокаясь, — скажет Люба, поднимая высоко бокал, глядя, как солнечные лучи будут преломляться