Семь Семенов - Мария Воробьи

четырнадцатый год от Рождества Христова. Десятый год от воцарения Николая II. Четыре года до Великой Октябрьской революции. Девять лет до знакомства с Ксенией. Первый год Второй Отечественной или Империалистической войны. Время было свёрнуто пружиной, ядовитой змеёй, готовящейся к прыжку.

— Нет, — ответил Семён. — У меня такого не было.

Глава 22

«Хорошо, — думал он. — Хорошо, что они родились у меня так поздно. Если бы я женился на ком-нибудь другом, не на моей Ксении — хотя думать об этом больно, — если бы я женился на другой и они родились раньше, они застали бы страшные годы. Они бы родились и стали бы взрослыми к Революции. Или как раз бы подросли к Гражданской. А теперь мир, кажется, замедлился, и они не умрут детьми или молодыми у меня на руках. Мир не может лихорадить бесконечно, верно? Его лихорадило долго, но теперь он выздоровел. Теперь будет затишье. Так всегда бывает после больших бурь. Этому нас учит мировая история».

В этом всём сквозил оттенок неуверенности. Семён иногда думал, что его попытки уговорить мир, чтобы он дальше был потише, пока растут дети — а ведь дети быстро растут, всякий подтвердит, — что эти его попытки бесплодны.

— Хорошо, что мир затих, — говорил Семён жене. Она смотрела на него какими-то усталыми глазами, даром что была на двадцать лет младше. Она словно не понимала, о чём он. И не хотела понимать.

— Хорошо, что мир замедлился, — говорил Семён детям. Но дети тоже его не понимали, не понимали его заклинаний и заговоров. Их мир находился в бешеном движении, потому что с бешеной силой их молодые сердца толчками кровь по жилам.

— Ну что ты, батя, — снисходительно говорил Коля. — Какое замедлился. Наоборот, разогнался. Вот в твоём детстве все на конках ездили? А сейчас скоростной трамвай. Как же это он замедлился? Нет, мир теперь будет бежать всё быстрее.

— Не дай Бог, — отвечал по-стариковски Семён. — Нет бы ему быть помедленнее.

Тогда дети переглядывались между собой, особенно старшие, пожимали плечами снисходительно и доброжелательно. «К чему волновать старого отца, — думали они. — Пусть говорит что хочет».

И Семён понимал, что они думали так, но любил их и не печалился даже.

Наденька была маленькой. А старшие были уже большими. Коля ходил на все кружки в Доме пионеров, но больше всего любил копаться в технике, в машинах, в телефонах. Его завораживало устройство механизмов. Ему неинтересна была природа. Он не умел посадить рожь и вырастить её. Он не знал смены сезонов и не хотел знать, на какой церковный праздник надо что сажать, а на какой — собирать. То, что старательно и скрупулёзно записывал Семён за крестьянами, было совсем чуждо его сыну. Коле интересно было только то, что было разумно и ловко создано человеческими руками. Коля мог ловко вспахать землю. Коля мог покосить траву. В конце концов, они часто с Любой жили у тётки. Но сердце к этому не лежало и интереса не было.

Любовь хотела стать артисткой. Выщипывала брови втихаря от матери, удивлённо-высоко, слегка манерно. Декламировала стихи перед зеркалом. Не останавливалась, когда кто-то проходил мимо: не смущалась, милостиво разрешала послушать. У неё даже был кавалер. Она уже вступила в комсомол.

Кавалером был одноклассник. Вернее, сначала их было несколько. Люба была говорливой, весёлой, острой на язык. Ребята ждали её после школы, носили портфель. Однажды даже подрались. Было даже комсомольское собрание, где их отчитали. Саму Любу почему-то нет, но она всё равно после этого собрания выбрала какого-то одного кавалера и с неожиданной для такой юной девушки ловкостью сумела отвадить остальных так, что они не то что не обиделись, а даже чем-то остались довольны и всё так же улыбались ей при встрече.

Но один кавалер остался и, кажется, готовился стать ближе Любе, чем нужно было для материнского спокойствия. Мать имела несколько серьёзных разговоров с дочерью по этому поводу. Они не возымели никакого действия, хотя напрямую Люба матери не перечила.

Ксения как-то вечером, ложась спать, сказала Семёну:

— Нет, ну это никуда не годится.

Интонация у нее была напряжённая, словно она продолжала какой-то разговор в уме, но Семён неосторожно уточнил:

— Что не годится?

— А ты совсем внимания не обращаешь на дочь? Нельзя им так… Рано. Она же совсем молоденькая. Поговори с ним. Ты отец!

Семён не знал, о чём с ним говорить, но понимал, что вмешаться надо, да и Ксении отказывать он не привык.

Подгадал время, когда они шли со школы. Они шли не рядом. Впереди — Люба, казавшаяся еще моложе и тоньше в тёмной форме, чёрном переднике. На полшага сзади — мальчишка с двумя одинаковыми ранцами. Семён не понял, за что она выбрала именно его — он был какой-то пухлый и несуразный, не очень красивый. И совсем не такой демонически страшный, как о нем говорила Ксения, вернее, как говорила её материнская тревога.

Скорее наоборот — Люба имела над ним какую-то необычную власть. Он шёл за ней, как ходит паж за королевой. Важный, гордый. Лицо Любы изменилось, когда она увидела отца, поджидающего их. Она помрачнела, широкие, несмотря на все её старания, брови её сошлись к переносице. Она резко повернулась к своему провожатому, почти вырвала у него ранец, прошла мимо Семёна, не поздоровавшись, но обжёгши его недобрым взглядом — таким, какой бывал у Ксении.

Мальчик остановился. Он смотрел на Семёна, не приближаясь и не уходя, словно предлагал ему разыграть начало. Семён поманил его к себе. Мальчик подошёл. Он что-то жевал, не глотая, широко раскрывая рот. Между зубами мелькнула желтая древесная смола-тянучка.

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил Семён.

— Так Витьком, — ответил мальчик.

Семён прежде не знал, что ему сказать. У него в голове вертелось только архаичное: «Каковы ваши намерения в отношении моей дочери?» — ужасно нелепое, устаревшее, не подходящее к моменту, а главное — он в жизни такого не слышал. Только в книгах читал. Но теперь, когда мальчик возник прямо перед ним, живой и настоящий, Семён вдруг обрёл дар речи.

— Ну что же, Виктор, здравствуйте. Меня зовут Семён Гаврилович, я отец Любови, — грозно сказал он.

— Так мы чего, — беспокойно озираясь, ответил мальчик. — Мы дружим. Мы ничего такого не делаем.

— Это очень хорошо, пусть впредь так и будет, — сказал Семён твёрдо. — А не то я пойду к вашим родителям. В вашу комсомольскую ячейку. К школьным учителям.

— Да я-то чего? — протяжно и слегка по-детски протянул мальчик, и