Семь Семенов - Мария Воробьи

Этот тост породит новый виток дискуссии о том, надо или нет чокаться за отсутствие смерти.

Часть 7

Старик

Глава 21

Ксения стояла перед зеркалом. Это почему-то всегда начиналось с зеркала. Ей на днях должно было исполниться тридцать семь лет. Семён заготовил ей подарок: мясорубку. На подарок Ксении всегда приходилось крутиться. Не то чтобы он зарабатывал мало, нет, на жизнь им хватало. Семён помнил тощие годы и не роптал. Но он имел привычку всю свою зарплату складывать в шкатулку в ящике стола. Там деньги переходили в ведомство Ксении. Она ими заведовала, и заведовала хорошо — он сам так не сумел бы.

Она знала и помнила такие вещи: что сколько стоит, сколько у неё осталось. Семён же никогда не знал, сколько стоят в магазине яйца или хлеб. Он видел ценник — платил — и забывал. На это Ксения злилась, ей тоже хотелось не помнить, что сколько стоит, — но помнить приходилось.

Она стояла перед зеркалом и неожиданно спросила Семёна:

— Я изменилась?

Он поднял глаза от книги, не сразу поняв, где находится, — и ответил с запинкой:

— Нет… А с чем надо сравнивать? Но всё равно — нет.

— С той, которая только вышла за тебя, — сказала она, проводя пальцами по лбу, словно пытаясь что-то стереть.

— Нет, — сказал Семён, перевернув книжку, — что-то было в её интонации, что требовало перевернуть книжку. — Нет. Я не вижу никаких изменений. Но это же вообще не важно. Если у тебя вдруг не станет глаза или ноги, я тоже этого не замечу. Это всё равно будешь ты.

Тут Ксения оторвалась от своего лица и посмотрела на него через зеркало. Взгляд у неё был недобрый, словно он сказал совсем не то, что она хотела слышать.

— Ты слишком привык ко мне, — сказала она, а потом, отведя взгляд, продолжила: — А вот ты изменился. Стал седой.

— Что же, парикмахер, от века что пудрит род человеческий, и меня не пощадил.

Ксения обернулась, и Семён поднял книгу, показывая ей:

— Гоголь.

Она с тех пор не разговаривала с ним об этом. Но в доме стало как-то больше баночек, скляночек, тушей и щёточек. Юбки её немного стали короче, и всё чаще Наденьку из садика забирал Семён, а не Ксения. У неё появились какие-то важные и туманные женские дела. Соседки наперебой говорили Семёну, как жена его изменилась и похорошела. Семён слушал их с опаской: как-то слишком много стало вокруг разговоров об изменениях. Ему это казалось недобрым знаком.

Жена же словно выбирала какую-то слабость себе и всё никак не могла выбрать. То она страшно полюбила ходить в кино и ходила с Любой или подружками. Знала все кинотеатры и всех актёров, завела дружбу с билетёршами и кассиршами, и те говорили ей, когда будет новая лента. Немало этому увлечению способствовала сестра, Маргарита. Теперь она стала чаще бывать в их доме, и сёстры могли часами что-то обсуждать. Но, кажется, именно ссора с Маргаритой привела это увлечение к концу.

Потом Ксения выписывала стихи в красиво разукрашенные тетради. Тетради разукрашивала она сама. Набрасывала орнаменты по полям, дальше подсовывала Семёну. Он успел разрисовать полторы тетради, как она приступила к переписыванию. Но, словно почувствовав, что это дело уже девичье совсем, да ещё и старомодное, быстро перестала, не успев дописать одно стихотворение Северянина, которого Семён не знал. Там было что-то про панику в гареме, и это было забавно, и ему хотелось знать, чем кончилось дело, но оно так и осталось недописанным.

Потом Ксения переключилась на духи. Она, казалось, узнала их все — все названия, какие ноты были в составе. «Манон», «Душистый горошек», «Белая ночь», «Красная Москва», «Красный мак» (в названиях духов и вообще повсюду стало очень много красного). У Ксении не было столько денег, чтобы покупать флаконы, но женщины, оказывается, были очень ловки в делах добывания красоты. Они покупали аптечные флакончики с плотными крышками, а потом эти самые духи разливали на всех. Так у жены вырос целый батальон на подоконнике. Одни эти духи случайно хлебнула Наденька. Они пахли слаще всех. Родители, уже не ожидавшие такой глупости от подросшего, казалось бы, ребёнка, прибежали на плач, стали вырывать дочку друг у друга, бесполезно и испуганно трясти, но потом поняли, что ничего очень страшного не произошло. Надя объясняла свой поступок просто:

— Они сладко пахли, я думала, что это компот.

От Ксении ей попало, но не сильно. Видимо, конкретно этот флакон она не так любила.

Духи продержались дольше всего, но потом и они пошли на спад. И как только это случилось, соседки перестали хвалить Ксению. Они, наоборот, старались пореже встречаться и с ней, и с Семёном. И сама Ксения теперь всё меньше разговаривала с ним и ложилась теперь позже его. Семён теперь засыпал в одиночестве белой кровати и смутном ожидании, что она придёт, но она не приходила, засиживалась, бывало, допоздна.

Первые разы Семён её ждал. Потом, пожав плечами, стал ложиться сам. Это было ничего — Семён принял правила игры. Плохо было, когда он просыпался через час после того, как уснул, а кровать ещё была пуста. Тогда к его горлу приваливалось одиночество, давило на кадык, мешало дышать. Он забывал о троих детях за стенкой и видел только пустоту второй половины кровати. Если бы кровать у него была на него одного, он бы это не так чувствовал, наверно, но кровать была двойная, она предполагала второго человека, а его не было. Утром он вставал первым и видел её: но утренняя полнота кровати не отменяла ее ночной, рвущей душу, пустоты.

Это всё значило, наверно, что-то. Он знал, что надо что-то делать, но что делать — он не знал. У него было ужасное ощущение, что, что бы он ни сделал, — он уже не может никак повлиять на ситуацию. Что Ксения проходит какую-то страшную зону турбулентности, шатания, зыбкой земли, и никто не может ей в этом помочь, меньше всего — он сам. Как будто он стал ей врагом. А кем станет потом — решать было не ему, но ей.

— Я был тебе хорошим мужем, — хотел было сказать он ей. Но как только он произнёс это вслух, то понял, как ужасно умоляюще это звучит — и не сказал.

Он, может быть, был ей хорошим мужем. Только теперь он был ещё и старым