Семь Семенов - Мария Воробьи

Писано в Париже, 1946 год».

Глава 23

Семён помнил день, когда осознал наконец приближение старости. Он шёл по улице: год был сорок первый, месяц февраль, день по новому стилю — шестнадцатый, по-старому — третий, день памяти Симеона Богоприимца. Шестидесятый день рождения Семёна. Он шёл и вспоминал, что бабка ему говорила — его в церковной книге в тот день седьмым Семёном записали: много детей в Твери родилось на излёте зимы, по жаркому лету зачатых. Батюшка даже посмеялся:

— Семь Симеонов, как в сказке.

И вот теперь ему исполнилось шестьдесят — где те шестеро, живы ли? Ему исполнилось шестьдесят. Шестьдесят.

Поднимаясь по лестнице к квартире, он остановился, чтобы отдышаться. Через пролёт остановился снова. А когда-то он взлетал по этой лестнице, когда-то он мог внести на руках детей, когда-то он даже дотащил друга Карла — это ведь было только вчера. «А сегодня я не могу подняться, не остановившись два раза».

Он вошёл в комнату, тяжело выдвинул стул на самую середину. Не раздеваясь, не снимая обуви, сел, закрыл глаза. Ощущение старости навалилось на него, давило и гнуло к земле. «Сейчас мои мышцы начнут истончаться, волосы станут белым пухом. А руки мои, что кормили меня сорок лет, — руки мои начнут трястись. И даже дети в школе это поймут, и сколько-то, может, у меня получится это скрывать, но недолго. И тогда мне останется жить милостью моей семьи, милостью других людей. И до этого часа мне остались не годы, но месяцы, может быть, недели. Как быстро. Как быстро проходит жизнь. Как страшна эта скорость».

Страх этот парализовал Семёна. Ему казалось, что он перестал дышать, настолько страх навалился на него. Он всё сидел, раздавленный своей грядущей судьбой, осознанием её беспощадной правды.

Было тихо. Там, за окном, бегали и шумели дети, двигались автомобили, а в доме был только он один. Неожиданно послышалось чьё-то шуршание ключом в замке. Семён надеялся, что это соседи, но через минуту открылась дверь в комнату, и на пороге кто-то застыл. Семён знал, что ему нужно открыть глаза, объяснить свое странное состояние, но не мог этого сделать. Перед ним всё так же просто и мощно стояло видение старости, бессмысленных отупелых его глаз — и тяжёлое, лежачее его положение.

Раздался голос Коленьки:

— Батя?

Нет. Это был уже не Коленька, не Николаша, а Коля, Николай. Ходил уже широко, тяжело, по-мужски, хотя как ему это удавалось? Он ведь был совсем худой.

Семён стал стариком. Его сын стал мужчиной. Возможно ли одно без другого?

— Бать, ты чего? Сердце?

Здесь уже никак, никак было нельзя молчать. Сын говорил почти обиженно, почти грубо — что, мол, за глупости придумал Семён — как смеет сердце у него болеть? Но в этом «почти» была скрываемая тревога, и Семён нечеловеческим усилием воли поборол свой страх и свою старость — потому что перед ним стоял сын, который его любил. Он ответил:

— Нет, нет. Я так. Посижу немного. Ты иди.

Коля оценивающе посмотрел на отца и молча вышел в соседнюю комнату. Семён почувствовал тепло, но старость ещё маячила перед ним. Он вёл борьбу, страшную борьбу со своим страхом, как сын вдруг вернулся в комнату и сказал:

— Ты хоть пальто сними. Я из окна вижу — Люба идёт… Если она тебя такого найдёт, то всю душу вынет расспросами и обязательно всё расскажет маме.

Семён встал. Страх старости отодвинулся. Ему пришлось. Семён прошёл в прихожую, повесил пальто, снял ботинки, нашарил тряпку под галошницей и, вернувшись в комнату, вытер лужу растаявшего снега, натёкшую с ботинок. Едва успел до прихода старшенькой.

Может быть, это — спасение? Вот они, живые, настоящие дети? Нет, нельзя на них опираться. Они ещё дети. А даже когда перестанут быть детьми — со старостью надо бороться самому. Столько, сколько хватит сил. А когда их не хватит — ну что же. Там будет видно.

Наверно, придется с достоинством принять её, и принять заботу других людей, и чью-то руку, подносящую ко рту кашу из деревянной лоханки. Это будет страшно, но у него есть время смириться с этой мыслью. Человеческая осень почти так же неизбежна, как смерть. Только принять её тяжелее.

Как прежде, будучи одиноким, он смотрел на пары, будучи бездетным, смотрел на коляски, в которых возили серьёзных розовых малышей, теперь он начал смотреть на стариков. На пары он некогда смотрел с тоской, на малышей с симпатией и любопытством, на стариков он сейчас смотрел со смесью ужаса и смирения.

«Смогу ли я так жить?»

Старики были разные. Старики играли в шашки на лавочках. Старики ездили в трамваях. Старики куда-то водили внуков. Старики читали газеты. Старики пили водку. Старики ругались матом. Руки у стариков были широкие, но холодные. Носы, ноги и ногти у стариков были большие. У стариков были места притяжения и места гнездования. Если бы нужно было поймать старика, нужно было бы идти на рынок или поближе к больнице. Старикам иногда уступали место, но в некоторых вещах старики были бессильны, и на это было тяжело смотреть. Стариков было меньше, чем старушек. За старушками наблюдать было тяжелее, старушки отчего-то считались менее красивыми.

Наблюдение за стариками было сродни энтомологическому в юности, врачебному в зрелости и созерцательному при приближении к этой самой старости. Наблюдение за ними стоило многих душевных сил, и много душевных сил он потратил, чтобы примириться с грядущей старостью.

Пришли Люба, Ксения, Надя со школы, достали торт, начали есть: и тени старости и смерти на время отступили.

День был летний, тёплый, обычный конец июня. Высоко-высоко, выше неба пели репродукторы — низкими-низкими частотами по земле неслись радиопередачи. Семён шёл по улице, Семён зажал себе уши.

«Ах, если бы можно было вырвать себе ещё и уши, чтобы не только не видеть зла, но и чтобы не слышать его, не ощущать!»

Сейчас он жалел, что может слышать красивый, переливчатый голос Молотова. Два мужика, два рабочих встали рядом с ним под приёмником, и, когда этот ужасный, красивый голос замолчал, один сказал другому:

— Да что там немец, за два месяца прогоним!

Первым ушёл Коля.

Семён не знал, что будет так — так скоро и так резко. Немец, в отличие от четырнадцатого года, не топтался на пороге, за пределами осязаемого мира — приходя только вагонами калек, пустотой лавок, голодом и холодом. Сегодня он шёл вперёд так стремительно,