Семь Семенов - Мария Воробьи

красил — ровную крышу нового театра. В их отряде было только три человека, он и ещё две женщины лет сорока. Работали они молча, сосредоточенно, устало — они теперь всегда были очень усталые. Спустя какое-то время к ним подошёл человек и позвал женщин за собой: для какой-то работы нужны были люди. Одна из женщин махнула на прощанье Семёну, другая даже не оглянулась. Семён продолжил красить. Таскать тяжёлые ведра с краской, взбалтывать её, поднимать тяжёлую малярную кисть. Пальцы мёрзли.

«Ничего, ничего, до выдачи следующих карточек всего три дня, а сегодня соседи поделились, может, и потом поделятся…»

Пальцы коченели, он поставил ведро и приподнял ладони, чтобы подуть на них — прямо в перчатках, снять сил не было. Он почувствовал, как скользит, и в животе мутится, и в голове какая-то особенная лёгкость. Он сжал кисть сильнее, чтобы не дай бог не выронить её, и понял, что падает. «Хорошо, что крыша ровная», — только и успел подумать он и упал ничком.

Его разбудила сирена. Она надрывалась, предупреждая о воздушной тревоге. Семён встал. Встать ему было легко. Отчего-то у него больше ничего не болело, ни скованные артритом большие узловатые пальцы, ни спина, ни голова. Ему не хотелось больше пить. Была уже почти ночь.

Репродукторы пели тревогу, но как же он бросит своё дело? Ведь это самый центр, и надо докрасить. Репродукторы поют — значит, налёт. Значит, сейчас они полетят, чёрные стальные птицы, и нужно успеть скрыть от них город.

Тут никого нет. Тут ничего нет. Города нет, он привиделся вам.

Семён макал свою кисть в вёдра и водил кистью, а в высоте летели «мессершмитты», чёрные дьяволы смерти. Но Семён не боялся. Работа, что так утомляла его днём, вдруг сделалась лёгкой. Одним взмахом кисти он покрывал большое пространство и всё говорил:

— Тут ничего нет. Он давно ушёл в землю, как Китеж. Здесь только лес. Здесь нет людей.

Он всё красил и красил, сирены всё выли и выли, и самолёты летели, и с неба падали бомбы — на крыши других домов. Дети выбегали, ловили их, как подарки от Деда Мороза, кидали в снег. Иногда они не успевали, и тогда небо окрашивалось оранжевым отсветом взрыва. Но Семён не видел этого. Он красил крышу, красил и красил, пока наконец сирена не пропела отбой тревоги, и одновременно оказалось, что красить ему больше нечего.

Семён доделал дело. Он оглянулся назад: там ничком лежал человек в чёрном пальто. Должно быть, его убило взрывом. Или нет, он просто упал от усталости и голода.

Семён отвернулся от того человека. Некоторое время он постоял, покачиваясь на носках, а потом подошёл к чердачному окну. С ним творилось что-то странное. В тёмном отражении казалось, что одна половина лица у него была белая, другая половина — красная.

То ему казалось, что он одет в подрясник и скуфью, похож на чёрного старого ворона. То ему казалось, что он в форме белого офицера. То ему казалось, что он одет в форму ученика тверской гимназии — той, куда ему тогда так и не удалось устроиться. То его одежда была крестьянской косовороткой.

Лицо его тоже много менялось. Это стало лицо Карла, и Семён вдруг узнал все грехи Карла и сказал: «Они прощены теперь».

Потом лицо его стало лицом Ивана, и Семён, по чьим щекам текли слёзы, сказал: «Ты тоже прощён».

Его лицо продолжило меняться. Его лицо становилось лицом матери, отца, бабок и дедок, жены, его детей и его друзей, его товарищей по реальному училищу, его приятелей в Академии, его учителей, работников отцовского завода, рабочих типографии, детскими лицами его учеников — и потом взрослыми их лицами. Он становился своими соседями по Твери и по Москве, продавцами хлеба и железнодорожных билетов, попами, что отпевали мёртвых, попами, что крестили рождённых, вагоновожатыми, извозчиками, врачами, потом его лицо стало лицом повивальной бабки, что его приняла. Как бы ни было велико число тех, кого хоть раз он увидал при жизни, оно всё же было конечно.

Но там, до его рождения, и там, после его смерти, — а смерть его свершалась сейчас — он знал — после такого не живут — он знал — была бездна судеб. Он знал, что всех их увидеть он не сумеет, потому что они не конечны. Но знал также, что нельзя оставить их без внимания. Тогда он решил, что будет мыслить не человецами, а временами, потому что человецы суть немощны, и поступь их легка, а века богообразны, и когда они идут — горы дрожат, и реки меняют свои русла.

Тогда он повёл плечами, закрыл глаза, чтобы не видеть творящееся в окне, и начал говорить так, чтобы его понимали века:

— Редкая птица долетит до середины Днепра. Дайте мне десять лет, и вы не узнаете Россию. Трёхсолнечного Божества благоволением, и благословением, и волею — говорит избранный Божий сосуд апостол Павел. И вскрикнул ужаленный князь. Нам нужно перестраиваться. Полечу я, бедная, зегзицей. И каждый конь, не чуя стали. Муж в могиле, сын в тюрьме, помолитесь обо мне. Фома жестокий камень неверием бяше, егда воскресения Христова не знаше. Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Богово станет нам сумерками богов. Приди ко мне, брате, в Москов. Велика бо чюдеса написаша намъ сии пророци в сихъ книгахъ. Бог есть любовь.

Время текло по спирали, время шло из точки А в точку Б, и время шло из точки Б в точку А — где же времена встретятся? А что будет, когда они встретятся? Если они столкнутся — будет ли это так, как бывает, когда сталкиваются поезда? Исчезнет ли время?

«Нет, время просто пойдёт насквозь другого времени», — решил Семён.

В этих временах так и будут жить люди, любить, страдать, совершать ошибки, бороться за свою истину, и в этой борьбе губить других, желая блага, неизбежно причинять зло, уходить во тьму забвения безымянными или известными, уходить нераскаянными, уходить неоплаканными, уходить не закончившими жить, на рассвете жизни и на её закате, и некому будет их полюбить, и некому будет их пожалеть, и некому будет их простить.

И Семён, который уже не был никаким Семёном, конечно, раз сквозь него текли века, подумал: «Меня так мало, но я бы хотел вас полюбить, пожалеть и простить».

«И меня? — что-то спросило на ухо. — Ты видишь, что я сделал, — и меня?»

«И тебя. И тебя. Я всё вижу. Я всё знаю. Я всё. И всё