Семь Семенов - Мария Воробьи

— Ничего, — сказал Семён. — Приятно было познакомиться. А теперь я вас не задерживаю.

И сам вошёл в подъезд. Когда он поднялся в квартиру, то увидел, что Люба сидит на стуле и смотрит в пустоту. Раскрытый ранец покоился у неё на коленях. Отца она встретила всё таким же недобрым взглядом. Коля, что тут же ел бутерброд, спросил у Семёна:

— Ну что они? Тили-тили-тесто, жених и невеста?

— Дурак! — завопила вдруг Люба, кидая в него портфелем. — Какой ты дурак, дурак!

Коля ловко увернулся и засмеялся, нет, заржал молодым жеребёнком. Люба вскочила и бросилась мимо них в комнату. Оттуда донеслись звуки рыданий.

— Собери портфель Любы, пожалуйста, — сказал Семён сыну.

— Она могла бы меня убить, — ответил сын Семёну. — Отец, ответствуй, почему я должен собирать орудие убийства?

Но Семён не ответил на этот вопрос, он с тревогой прислушивался к звукам, доносящимся из комнаты.

— Мама дома?

— Нет конечно. Не, бать, ты серьёзно про портфель? Она меня бахнула, и мне еще убирать?

Семён не ответил. Он вышел из кухни и направился в комнату. Он совсем не знал, как надо разговаривать с плачущими девушками. Он умел хорошо разговаривать только с маленькими девочками или старухами, эти его хорошо понимали. Но выбора не было. Это была его дочка, и расстроилась она из-за его действий.

Девочка лежала на кровати, уткнувшись носом в угол. Ботинки она так и не сняла, и Семён от этого мимоходом поморщился.

— Люб…

Услышав своё имя, она совсем затихла.

— Люб, вам рано дружить. И я, и мама — мы же о тебе беспокоимся. Ты же наша дочка, и ты ещё маленькая.

— Я не маленькая, — каким-то взрослым голосом сказала она.

— Нет, — сказал Семён. — Не маленькая, это я глупость сказал. Ты уже отроковица… Комсомолка. Просто… ты же знаешь, я старый.

Голова Любы чуть дёрнулась, словно она хотела ей покачать, а потом одумалась, вспомнила, что с ним не разговаривает, что она на него в обиде.

— Я много видел. Я видел, как люди делали ошибки, а потом жалели.

Он умолчал о том, что люди иногда не делали ошибок, а страшная судьба их всё равно нашаривала в тиши ночной. Это была правда, но она бы не помогла сейчас его дочери.

— Иногда их жизни разрушались благодаря тем, что казалось им… Ну, небольшим отступлением от норм… Иногда эти вещи совсем потом нельзя было поправить. Особенно жестоки эти ошибки были к женщинам, за них иногда приходилось платить страшную цену. Знаешь, у моей матери была сестра…

— Ты так и будешь тут сидеть? — спросила, не поворачиваясь, Люба.

Семён замолчал. Некоторое время у него ушло на то, чтобы переварить обиду. Потом он продолжил, но не говорил уже о людях прошлого, о судьбе и всём прочем. Он понял, что так он не достучится до молоденькой дочери. Спросил только:

— Так любишь его?

Любовь резко села, повернулась к нему и сказала:

— Очень.

— А он тебя? — спросил Семён.

— Конечно, — сказала Люба, но как-то неуверенно. Впрочем, потом продолжила, уже злее: — А ты ему что сказал?

— Ничего, — сказал Семён. — Просто познакомился.

Люба отвела взгляд.

— Хороший мальчик. Не белоручка и не трус.

Дочь вскинулась.

— Но всё равно, Люб, надо пока что поменьше общаться. Портфель пусть носит, провожает — это можно. Но не больше.

У неё покраснел даже лоб. Семёна прошибла испарина — мать. Это должна была говорить дочери мать. Но мать так много говорила Любови, вечно в заботах и трудах, так много и так категорично, что Люба уже не слышала мать. А вот отца послушать могла, и он добавил:

— Ладно тебе. Сейчас школу окончите, на работу устроитесь, а там можно и жениться будет. Ну вот тебе сейчас шестнадцать, да? В сороковом году будет восемнадцать.

— Витька младше, — пробормотала дочка. — На год почти. Ему восемнадцать лет только в сорок первом исполнится.

— Вот, — сказал Семён. — Понимаю, что кажется, что долго, но на самом деле — всего два новых года. Два дня рождения. Там вы станете взрослые. Но надо немного на ноги встать. Может, на рабфак пойдёшь? А то и в университет сможешь поступить. Несколько лет надо поработать, поучиться. Твоей маме был двадцать один год, когда она за меня вышла. Может, в сорок четвёртом поженитесь?

Люба всхлипнула в последний раз.

— Да, — сказала она. — Сорок четыре — это красиво. Можно будет пожениться в сорок четвёртом.

— Вот и славно, — сказал Семён.

* * *

Последнее письмо друга Ивана, не написанное и не отправленное им, но полученное и прочитанное Семёном.

«Друг Семён!

Я опять тебе пишу. Думаю, что никаких моих писем ты не получал. Иногда думаю, что тебя не было и что я выдумал тебя. Ничего. Эта привычка — привычка писать тебе — плотно вошла в мою кровь. Ты стал страницами моего дневника, добрыми, готовыми принять меня, и лишь усилием воли я вспоминаю настоящего тебя — худого мужчину с кротким выражением лица. Каким ты стал? Каким ты мог стать? А каким стал я?

Жизнь моя подходит к концу.

Когда моя жена, Жюли, пришла ко мне и сказала, что она помогает Сопротивлению, я только заплакал. У меня не было уже сил ни на какую борьбу, не было духу, чтобы даже провозгласить, что правильно.

Ты такой же старик, как и я. Жив ли ты? Если ты не погиб в Гражданскую или от ужасного красного террора, ты, наверно, умер в эту войну. Прежде я писал тебе, не зная, жив ты или мёртв, то теперь мне кажется, ты наверняка мёртв.

Я остался последним из всех наших друзей — я так чувствую. Я остался последним, потому что не умел простить. Но теперь я умею простить. Всё в прошлом. Я обнял бы своего брата. Я обнял бы друга Карла. Неважно, кто кем был.

Я стар, я не хочу умирать с ненавистью в сердце. Я знаю, что должен возлюбить народ русский — снова, но не глупой любовью рождённого там, а высокой любовью человека, прошедшего страдания.

Жалко только, что я никогда не увижу больше здания нашей Академии, шпиля Адмиралтейства, Спаса-на-Крови, алых стен Кремля, не пройдусь по Тверской.

Я хотел бы умереть там, где родился. Безрассудное, глупое желанье, охватывающее почти всех стариков. В старости нам особенно нужна мать.

Но видно, так велел Бог.

Я не ропщу теперь. Умереть здесь тоже неплохо. Я прожил с этой страной двадцать лет, и мне есть за что её благодарить. Я готов.

Прощай теперь навеки, мой