Семь Семенов - Мария Воробьи

Наденька в руках сипела и свистела совсем тоненько, как будто была далеко-далеко, за много вёрст. Кашляла, содрогаясь всем телом. «Ты только потерпи. Ты только доживи до больницы. Там нам помогут. Ты сейчас только дыши. Дыши этим холодом, ты должна уметь им дышать, ты здесь родилась! Бабушка-зимушка, воробушка-зазнобушка, целыми-невредимыми нас сквозь пургу проведи. Мы тут пять месяцев живём, мы в эту тьму смотрим, ею дышим, так какого рожна тебе, окаянная, надо? Мы тебя терпим. Мы в тебе живём. Мы почти не ропщем — только если в феврале немного, когда надежда на весну ещё жива — в марте умирает, в апреле приходит смирение. Эта зимняя тьма смотрит нашими серыми глазами, это белое безмолвие слушает тишину нашими ушами. Из льда рождаемся, в стылую землю уходим. Ну что тебе ещё надо? Видишь, дочка у меня жаром горит, горлом задыхается! Мы же греем тебя. Костры, которые мы жжём, зима, греют тебя тоже. Любовь, которой мы любим друг друга, — одна только тебе и нужна. Пропусти меня».

И метель расступилась, и перед ним маяком доброй надежды — доброй, здоровой Надежды — возникла неугасимая лампада приёмного отделения. Семён шёл на этот свет, как мотылёк на огонь, как зверь, ослепший и оглохший для всего остального. Тяжёлый ребёнок на руках уже не плакал, и скрюченные Семёновы руки словно впились в него, и Семёну казалось, что руки его вот сейчас оторвутся, но не выпустят ребёнка. Он вбежал по ступеням крыльца, перехватил Надю одной рукой, дёрнул дверь на себя. Прошёл предбанник, дёрнул следующую дверь. Там были люди, женщины в белых халатах, а он только и знал, что простонать почти по-звериному:

— Вот, девочка моя, помогите мне, пожалуйста, помогите моей девочке.

Одна из женщин, очень пожилая, сказала:

— Разверните ребёнка. Что с ним? Сколько ему?

— Год. Вот так дышит. Кашель. И температура, — сказал Семён, торопливо и напугано разворачивая слои одеял, словно опасаясь увидеть что-то страшное. Надя безвольно лежала, была бледная до синевы, глаза её почти закатились, очень тяжело дышала.

Лицо у медицинской сестры вдруг стало встревоженное. Она постучала в дверь, позвала:

— Никифор Сергеевич!

Из двери вышел доктор, сухенький и пожилой, весь какой-то очень опрятный, собранный, дореволюционный. Медсестра указала ему на Семёна с Надей, и он разом посерьёзнел, приставил стетоскоп к одной стороне груди, потом к другой и спросил:

— Температура давно?

— Несколько часов.

Надя была страшно, страшно горячая. На каждый вдох она содрогалась всем телом, на каждый выдох — кашляла, тяжело, надсадно, как взрослая.

— Да не кладите вы её, — неожиданно резко сказал доктор. — Поднимите вертикально! Столбиком.

Семён поспешно сделал, как ему сказали. Доктор повесил свой стетоскоп на шею, и ловко наклонился, и с лёгкостью, неожиданной для такого пожилого и худого человека, вытащил ее из рук отца, ловко, на весу, замотал.

— Похоже на круп, — сказал он сестре. — В детское инфекционное.

Он быстро пошёл с ней к высокой двери, и сестра побежала за ним следом, успев только крикнуть Семёну:

— Ждите тут!

Семён остался один, держа в руках пустые развороченные одеяла. Через некоторое время вернулась сестра, подозвала Семёна, опросила его про Наденьку, какое имя и фамилия, дата рождения, чем прежде болела, где живёт, в каких условиях. Он спросил:

— Что с ней?

Он слышал, что круп, он слышал это слово раньше, но всю память у него отшибло, осталось только звериное ощущение опасности, угрожающей его ребёнку. Медицинская сестра посмотрела на него оценивающе, потом сказала неохотно:

— Истинный круп. Выпот налипает на стенки горла и лёгких. Мешает дышать.

— И что же делать? — спросил Семён.

— Мы всё делаем, не волнуйтесь. Ей дадут ртуть, раздышат паровым пульверизатором, отхаркивающее дадут. Идите домой.

— Домой? — взвинченно спросил и переспросил Семён. — Домой?

Сестра раздражённо посмотрела на него, и он сказал уже тише:

— Можно мне к ней?

— Нельзя, — сказала сестра. — Там лежат очень больные дети, никому чужому нельзя. Идите домой. Её всё равно перевели, вам тут незачем сидеть. Потом с таксофона позвоните, к одиннадцати часам дня. Через полсуток будет прогноз. Пока его нет.

Семён закивал, поблагодарил, но не ушёл, а сел на лавку у порога. Через час или около того в приёмную ввалился ещё человек, весь мокрый, грязный и одновременно окровавленный. К нему также подошла сестра, осмотрела его, но торопиться не стала, в отличие от Наденьки, просто дала ему платок, сказала подождать.

Семён и мужик смотрели друг на друга. Семён бы всё отдал, чтобы с ним поменяться местами. Потом его увели. Потом ещё заходили люди. Семён смотрел на них вскользь, по касательной, не замечал уже их. Потом зашла женщина на сносях и сопровождающий ее мужчина. У него лицо было белое, а у неё — уже какое-то измученное и нездешнее, словно она отсекла всё, кроме своего страдания. Смотреть на них было тяжело. Чуть меньше года назад они так же пришли в родильное с Ксенией, и что теперь? Вот что теперь? Закономерный итог.

Он содрогнулся, закрыл глаза, а когда открыл — женщины с сопровождающим уже не было.

Семён изнемогал. Он расстегнул пальто, стащил шапку с головы, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Зима завывала через две двери. Хотела ворваться. В приёмном покое было холодно — кто придумал приёмный покой, какой же это покой. А Семёну было очень, очень жарко и очень, очень страшно.

«В каждой семье есть такой ребёнок, — что-то очень холодное и трезвое говорило внутри измученной головы Семёна. Кто-то очень древний, кто-то очень жестокий, кто видел тысячи смертей и рождений, и ничего не было нового для него: — Иногда их два. Иногда таких детей много. Родился — уже нежилец. Умер от чахотки. От голода. Съели свиньи. Мать заспала. Сгорел в пожаре. Упал и был раздавлен мельничными жерновами. Потонул, играя у воды. Заблудился в лесу. Насмерть замёрз. За всеми не уследишь. Всех не убережёшь. Итог один — гробик, такой маленький, что его можно поднять одной рукой».

Неожиданно словно бы из воздуха возникла Ксения. Материализовалась из камфорного запаха, из опасных, но лечебных паров ртути, соткалась из холодного воздуха, поддувающего из щели под дверью и тёплого дыхания Семёна. Лицо её было белое. Семён встал ей навстречу, протянул руки. Ксения чуть не прошла мимо, тыкалась слепым котёнком, как он, когда только потерял зрение. Тогда они вместе подошли к медсестре, и та снова сказала, что новостей пока нет и не будет. Семён усадил жену рядом с собой, и они