Семь Семенов - Мария Воробьи

— Да, ты права.

Любочка вздохнула во сне.

— Хорошо. Я буду приезжать. И писать тебе.

Через три дня они уехали на вокзал. Семён провожал их, тащил узлы и саквояж. Вещей у них было немного. Ксения крепко держала за руку Николашу, чтобы не вырвался и не удрал — не попал под колеса поездов или лошадиные копыта. Любаша шла сама. Оба ребёнка устали и поднывали. Паровоз, впрочем, их отвлёк: они с заворожённым восхищением уставились на его чёрный блестящий бок.

Семён успел только поцеловать их по кругу: дочь-сын-жена-дочь-сын-жена-дочь — пошёл было на третий круг, но не успел, громкий, звонкий голос проводницы зазвенел:

— Провожающие, выходим из вагонов!

Так и вышло несправедливо, что Любочке досталось три отцовских поцелуя, а Николаше и Ксении — по два. Семён потом долго махал, стоя на перроне, пока они махали ему из окна. Когда поезд исчез в утренней московской дымке, Семён, сгорбившись, пошёл домой.

Он остался один. Он думал, что не вынесет этого, но — странное дело — потосковав несколько дней, привык. Словно растаяла в поездной дымке вся его жизнь последних лет: как приснились ему всё.

Ладная молоденькая жена, беленькие дети. Право, он мог бы придумать что-то поскромнее такого богатства. Дом его сделался тих и чист. Он перебрал вещи, уложил их в тюки, аккуратно перевязал и сложил под кровать. Теперь стало казаться, что он всегда жил один.

По завету жены он стал искать новое жильё, дешевле, но жилья не было, как слизала корова. Это было ему странно и довольно страшно.

С юга приезжали люди с голодным отблеском в глазах. Они наоборот — шли из деревень в город. При взгляде на них — не на всех, но на многих — казалось, что им уже не страшно и что нечего терять. Такой вид Семён раньше видел больше у молодых мужчин, которым слишком рано в руки дали оружие. Женщины случались, но редко. А тут — были дети с таким взглядом. Ненамного старше Любочки.

Их как-то рассовывали по Москве. Москва стала толстая, как купчиха в зените. Поедала худых людей. Всех переварит Москва. Дай одного — одного переварит. Дай сотню — сотню съест. Дай тысячу — и тысячу сожрёт, не подавится!

В классах у Семёна сидели теперь по сорок, сорок пять человек. Рисовали карандашами по очереди. В перемену детей кормили супом. Суп наливали жидко-жидко, чтобы хватало всем. Дети, в прежние годы оставлявшие супы недоеденными, теперь молча и зло стучали ложками. Всё съедали.

На уроках — даром что сорок — сидели осоловело, тихо.

— Ничего, ничего, — говорил себе Семён. — Есть годы тощие, есть годы тучные. Вот сейчас были тучные — а я, дурак, не распознал и жаловался. Сейчас будут тощие. Но закончатся, рано или поздно пройдут, я же знаю, как царь Соломон. Всё проходит, и это пройдёт.

Вечерами приходил домой, читал. Писал письма в деревню жене и детям. Он думал, что это будет его греть, но, как ни странно, это его мало грело, словно какая-то дополнительная обязанность. Он знал, что, если их увидит — резко всё почувствует и вспомнит, задохнётся от умиления и радости, но не видеть их тоже было нормально. Он знал, что они существуют где-то там, за скобками, за пределами его мира, в колючей пустоте космоса. Он знал, что с ними тоже что-то происходит, что дети что-то видят, и как-то растут, и меняются, и с Ксенией тоже что-то происходит, но не верил этому сердцем. Они не могли не меняться — изменилась даже Москва. И всё же ему сложно было в это поверить.

Дни недели теперь стали страницами его дневника. Но не того дневника, что в годах, венчанных бедой, он когда-то вёл, — красивого, в кожаном переплёте, с выдавленными буквами его фамилии «КОСТИН», а обычного школьного дневника, шестидневная неделя с отсутствующим и призрачным воскресеньем. Воскресенье существовало в каком-то нигде или его не существовало вовсе.

Три дня были женщины, и три дня были мужчины. Женские дни были добрее к Семёну, чем мужские. Они ему словно сочувствовали, одобрительно улыбались и не требовали свершений, как мужские дни. Мужские были суше, жёстче и суровее. Мужских и женских было поровну, три на три. Среда, пятница, суббота. Понедельник, вторник, четверг.

Воскресенье было днём пустым, божественным и пола не имело.

Глава 17

Через год они вернулись, и жизнь потекла как прежде.

Надя была нежданной. Семён и Ксения не думали, что она может родиться, когда уже долго никого не рождалось у них. Они были довольны судьбой: дочь и сын, для городских жителей — в самый раз. Отцу — сын, матери — дочь, но у них (не было ли так у всех семей?) было наоборот: Николаша был материн, а Любаша была папина дочь.

Надя ворвалась в идеальный квадрат, нарушила симметрию. Ксения, обнаружив беременность, плакала, но знала, что, когда ребёнок родится, она его полюбит. И правда: когда девочка родилась, и мать, и отец, и брат, и сестра — все её очень полюбили.

Она была таким ребёнком — надеждой грядущего счастья. Так и назвали. Кто-то, может быть, чувствуя на себе такие ожидания, начал бы бунтовать, спорить, делать вид, что он кто-то, а точно не счастье. Но Надюша была не такая. Она была нежная и внимательная. Угадав своей чуткостью стремления семьи, она не отказалась играть свою роль для них. Делала вид, что она младше своих лет. Этим она была похожа на бабку, Наталью, тоже последнюю в своей семье, и на мать, тоже младшую: последние дочери последних дочерей.

Ксения носила Надю уже немолодая, уже имеющая много больше дел и хлопот, чем та девушка, которой она была, когда была беременна Любочкой. В этот раз всё было тяжелее. И липкий, душный страх знания был в этом случае больше страха незнания — как мы теперь будем? Как я теперь буду? Выживем ли? Она помнила, что младенчество детей — время уязвимости и страха, и теперь шагала туда с полным ужасом знания.

Ксения помнила: Коленьку-то из меня крючьями вытащили, железными когтями Бабы-яги. А ну как опять? Так знайте, из утробы материнской был вырван Коля, не рождён.

Но Надя родилась легко, за три часа, и Ксения, удивлённая, обиженная даже, с привычным уже изумлением — как это вот этот человек жил в моём животе? — осмотрела поданную дочку, поцеловала в лоб. Ребёнок пах молоком и чем-то