Семь Семенов - Мария Воробьи

Невестки показывали письма братьям. Братья сплёвывали через плечо, кидали, не читая, в огонь.

Ксении писем не было. Ксения была ещё соплюшка.

Сестре Марье письма тоже приходили. Первое письмо она, послушная дочь, отдала отцу. Это спровоцировало вспышку ярости. После этого она просто перестала забирать письма, она не хотела иметь ничего общего с сестрой. Но именно Маша послала ей телеграмму, когда умерла мама.

Марфа, как рассудила Мария, имела право знать и имела право быть. Право похоронить мать — право человека, которое нельзя отнимать. В глубине души Маша надеялась, что сестра не успеет, но та успела. Пришла на похороны матери, вся петербургская, одетая нарядно, с чёрной горжеткой, в лакированных ботинках, в шляпке с модным пером, и глаза её были подведены. Все на неё смотрели: женщины искоса, мужчины очень прямо. За ней следили особенно жадно.

Выгнать её не посмели, да и не смогли бы, наверно. Что-то новое было в ней, превосходящее их всех: она была носительницей какой-то новой правды, куда не простиралась более их власть. Она была похожа на античную богиню, какую-то Гекату или Цирцею. Таких не выгоняют. И к тому же она имела право похоронить мать. Это право имеют все.

Она, впрочем, стояла, как жена нечистая, в притворе церкви, в сам храм не заходя. Сложно сказать, почему она выбрала соблюсти это правило, беззаконно нарушая другие. Когда только мать уже отпели, дочь уверенным шагом прошла вперёд и запечатлела на ледяном лбу алый поцелуй, от которого остался бледный след. Сестра Марья после этого попыталась оттереть его платочком, но не вышло. Словно тонкий румянец, розовел на лбу мёртвой матери дочерний поцелуй.

Маргарита не хотела оставаться там больше положенного и уж точно не собиралась заходить домой. Она вышла из церкви, не дожидаясь, когда мать положат в могилу. Она хотела уйти прямо сейчас.

Но Ксения — нескладная, вытянутая по-подростковому Ксения — выбежала вслед за ней и остановилась, не зная, что сказать.

Сестра обернулась. Некоторое время они разговаривали молча.

— Ну они-то ладно меня ненавидят, — сказала Маргарита вслух. — Но ты-то! Так и хочешь всю жизнь тут проторчать? Жалко мне тебя. Поехали со мной, я тебя научу.

— Я так не смогу, — пискнула Ксения, зачарованно глядящая на великолепную и устрашающую сестру.

Сестра оглядела Ксению с головы до ног. Ксения была тощей девочкой с внимательными глазами. Была она милая, хорошая, но той хорошестью, что заставляет женщин дружить с такими девушками и искренне за них болеть, а мужчин — безразлично проскальзывать мимо таких девушек глазами. Ничто в ней не могло обещать нежного, лукавого, очень женского — страстного или тихого, но такого, чтобы взгляд мужской на ней остановился. Ксения была ещё очень молоденькой, но, как беспощадно понимала сестра, жившая только этим своим звериным чутьём — если и станет симпатичнее, то жить, как сама Маргарита, не сможет.

— Ну да, не сможешь, пожалуй, — сказала сестра. Ей очень хотелось выкурить папиросу, но в деревне на неё и так смотрели, как на исчадие ада. Не надо было, наверно, усугублять. Маргарита мучилась. — Ну тогда хочешь работать? Выучишься на стенографистку. Я помогу. Денег на учёбу дам. Потом заработаешь и отдашь… Или не отдашь, вдруг я совсем разбогатею? Нравишься ты мне, одна волчонком не смотришь.

— Я не знаю, — снова застенчиво ответила сестра.

— Ну думай, — раздражительно сказала Марго и решила, что закурит, когда придёт на вокзал. В конце концов, папиросой больше, папиросой меньше, её и так тут никто не любит. — Я буду тебе писать.

И она писала, а Ксения ей отвечала. Переписка их была в высшей степени секретной. Ксения с тех пор старательно училась в школе. Будущее представлялось ей очень хорошим. Можно было выйти замуж за соседского парня, в их семье было три лошади и две коровы. Или можно было правда выучиться на курсах. Всё было хорошо.

Всё было бы хорошо, родись Ксения лет на десять раньше. Будь она ближе к Семёну по временной шкале. Но она была ровесницей двадцатого века.

Началась Первая мировая война. До села она докатилась быстро. Прошлась, сметая, как прибойной волной, молодых мужчин. И прежде забирали — в рекруты, но тут забирали многих, очень многих. Вой стоял над селом, над всеми сёлами. Бабы облепляли паровозы снаружи, как стая муравьёв пыталась бы одолеть жука-голиафа. Бабы ложились на рельсы, бабы клали на рельсы своих детей. Дети в ужасе смотрели на матерей, но, хоть и плакали, оставались лежать. Им не хотелось быть раздавленными паровозом, но отцов надо было возвращать.

Баб рано или поздно стряхивали с железного зверя, детей убирали с путей.

Что такое была эта война? Зачем она была? Всё это было непонятно и незнакомо. Войны случались, но проходили стороной, как жизнь, как майские грозы. А тут была какая-то невиданная война, общая война — но врага у порога не было, зачем же была нужна такая война, раз врага не было у порога? О забранных мужчинах скоро забыли — оставшихся хватало, чтобы пахать и сеять.

Рождались иногда их дети «повоенные», как посмертные. Рождались несколько месяцев, но потом перестали рождаться. Мало кто из тех родившихся детей выжил, потому что потом… многое случилось потом.

На деревне становилось всё беднее и голоднее, когда сестра Маргарита появилась во второй раз. В этот раз она вошла прямо в избу. Перьев в её шляпе больше не было. Лицо её заострилось, но в этом появилась какая-то суровая, а не ленная, как была прежде, красота. Она приехала осенью шестнадцатого года и сказала:

— Я приехала, чтобы забрать Ксению. Я договорилась, её возьмут на курсы стенографисток. Обычно там принимают с восемнадцати, я сказала, что ей восемнадцать. Жить будет в женском общежитии при курсах. Я оплачу. Но если вы её не отпустите…

— Бог с тобой, — сказал разом постаревший отец. — Забирай. Пусть учится. Забирай, дочка.

Он поцеловал обеих в лоб, потом долго и лихорадочно шептал Ксении:

— …А коли одна выживешь, так молись за всех нас одна, помни — молись за всех, за всех живи, если выживешь, а не выживешь, а мы выживем — так мы за тебя все молиться будем, но ты уж постарайся, будь добра, видно, и впрямь последние времена настали, а я уже так стар.

И тут Ксения, всю жизнь отца боявшаяся, всю