Семь Семенов - Мария Воробьи

Год пролетел как день.

Семён с ними сидел один. Устало, осоловело смотрел в пустоту — день был тяжёлый, выставляли четверть. Он даже старался плохо не ставить, но неуспевающих было много. «А как нам отработать, а как нам сдать? А вот все рисовали перспективу, а я болел, что мне делать? У всех уже домики, улочка, проспект, вдаль уходящий, а у меня только линии, я только линии успел».

Еще Семён был групповодом у выпускного класса. Предполагалось, что эти пойдут в вуз и им нужны были хорошие отметки.

Ксении не было. Она предупреждала его, что задержится, но он не запомнил почему. Она вроде сегодня начисляла заработную плату? Или нет, она начисляла её вчера, сегодня сидела на кассе. Удовлетворённый этим объяснением, Семён задремал в кресле. Рука его, безвольная, словно мёртвая, выпустила томик стихов Пушкина. Книжка упала, глухо схлопнулась на полу. Семён осоловело огляделся. Что-то было не так. Старшие дети сидели тихо, очень тихо. А в комнате что-то свистело. Странно — что там может свистеть? Чайник на кухне. Привычный отцовский ужас охватил Семёна, и тот встал, прошёл несколько шагов.

Люба и Николаша сидели бок о бок на кровати. Напротив, в колыбельке, лежала почти что годовалая Наденька. Это она свистела. Она свистела при каждом вдохе и каждом выдохе.

— Что произошло?

— Ничего, она так сама задышала, — сказала напуганно Люба, а лицо Николаши страшно исказилось. Он собирался заплакать.

Семён сделал шаг и выхватил Надю из колыбели, крепко прижал к себе. Но Надя не прекращала. Она проснулась и продолжала свистеть на каждом вдохе. Тяжёлое со сна, её детское тело было очень горячим. Она свистела и плакала, и даже плач её сопровождался свистом.

Семён её немного потряс. Потом, держа её в одной руке, попытался напоить водичкой. Ложку она выпила, но продолжала свистеть. Свист становился всё более угрожающим. Обычно розовое и очень гладкое лицо Нади побелело, вокруг глаз появились тёмные круги. Пошёл кашель. Глубокий, сухой, сотрясающий всё её тело.

Тогда Семён, уговаривающий себя, что как-нибудь, где-нибудь, вот сейчас это пройдёт, последний свист, кажется, был меньше предыдущих, но нет, показалось — тогда Семён понял, что не пройдёт. Он начал заматывать её в одеяло. Руки его дрожали, он крикнул Любе:

— Шапку, быстро!

И Люба правда быстро подала ему Наденькину шапку. Семён положил замотанную дочь в колыбель — вспотеет! — а, неважно, я сейчас, я быстро — пробежал в коридор, напялил ботинки, пальто, свою шапку — хоть бы что летом случилось, ну нет, всё зимой! Зимой, всегда зимой, и бороться приходится ещё и с ней, проклятой.

«Ненавижу зиму».

Потом он, как был, прошёл по коридору — знаете, как ломает северного человека, когда он в зимней обуви идёт по коридору? Так нельзя, это табу, запрет, один из немногих запретов, что остались от языческих времён. Не пускай зиму дальше порога.

Семён постучался в дверь соседок. Они занимали комнаты, в которых раньше жила прислуга, они были меньше и от этого, как ни странно, удобнее. Соседки были близнецами. Они одевались всегда одинаково, одинаково закалывали волосы, всё всегда покупали по два, а когда двух пар сапог или заколок не было — не покупали вещь вообще. Никто из Семёновой семьи, и сам он, не могли их различить, и всегда обращался к ним двоим, если встречал двоих. Если встречал одну, обращался всегда нейтрально.

Семён постучался к ним, и одна из сестёр ему открыла. Вторая стояла в метре от двери. Семён заглянул. И хотя он весь был в жгучей отцовской тревоге, открывшаяся комната его поразила. Всё окно было заклеено снежинками, все поверхности были заставлены какими-то дешёвыми бумажными новогодними фигурками, вышитые подушечки лежали на параллельно стоящих кроватях. В этой чрезмерной декорированности комнаты было что-то больное, очень больное, ещё более больное, чем одинаковые причёски и заколки. Казалось, что фигурки должны были защитить от одиночества — но какое одиночество может быть у людей, которые, глядясь в зеркало, учетверяются?

Эта мысль пронеслась мимо головы Семёна, по касательной — не касаясь его сознания — он был слишком поглощён своим ужасом, чтобы слишком много внимания обращать на чужие.

— Здравствуйте… У меня маленькая заболела. А жена на работе ещё. Я её понесу в больницу, а вы, пожалуйста, присмотрите за старшими, я вас умоляю, это ненадолго, жена скоро придёт.

— Конечно, — певуче сказала одна сестра.

— Мы присмотрим, — эхом ответила вторая.

Семён буркнул им «спасибо», ах да, ведь они же учительницы, как он, только работают в другой школе, интересно, как им удаётся вести разные предметы, ведь они очень одинаковые, потом, всё потом — но за детьми они присмотрят, им можно доверить детей, дети при них не будут счастливы, но не умрут, а это главное, в общем-то, в деле присмотра за детьми.

Семён широкими шагами — в жизни так не ходил — прошёл к себе. Сгрёб Наденьку — плачущий и свистящий комок. «Господи, как страшно, никогда не было так страшно, Матерь Божья, эту чашу мимо пронеси». Сказал семилетней Любе:

— Ты за старшую. Поняла? Следи за братом. Газ не включать. Керосинку не зажигать. Спать ложитесь.

Потом сказал пятилетнему Коле:

— Слушайся её, как меня. Понятно?

Напуганные страшным его голосом, дети поспешно закивали, и он о них забыл. Он о них позаботился. Они выживут. Они переживут ночь. А Надя…

Он вышел в коридор. Он бросил в карман кошелёк и ключ и побежал вниз по лестнице. Надя уже не плакала. Она просто страшно-страшно, громко-громко свистела и хрипела при каждом вдохе и каждом выдохе. Бежать по лестнице было приятно. Бежать вниз получалось быстро. Он бежал наперегонки со смертью. Только смерть могла идти с одной скоростью, а ему, Семёну, лестница помогла. Он оказался в подъезде. В его руках был ребёнок, поэтому незапертую дверь подъезда он открыл ударом плеча.

Надя опять заплакала, взвизгнула высоко и громко.

Снаружи была зима. Зима вступила в свои права, зима была в своём праве. Семён привычно пропустил первый вдох, потом пошёл, побежал вприпрыжку по направлению к больнице. Снег падал медленно-медленно, словно по кругу, но Семён нёсся вперед, и снежинки жалили его лицо. Мир делился на чёрное и белое.

Белыми были круги света, исходящие от фонарей. Чёрными были неосвещённые участки дороги. Они чередовались. Всполохи белого сменялись слепящей темнотой. Если бы вся дорога была темна, он бы привык, но эти