Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Отшумела-отгуляла свадьба, и новоиспеченная свекровь Марина Васильевна вздохнула с облегчением: ну, мол, теперь-то молодые возьмутся за дело. Но оказалось, что невестка толком делать ничего не умеет, да и не хочет, – ни скотину обиходить, ни квашню замесить.

«Да что же это такое? – думала ночами Марина Васильевна. – Из каких же таких господ этакая сношенька?!»

Свекровь знала, что познакомился Федор с Манефой в Ирбите, на ярмарке, что Манефа – сирота, приемная дочь ирбитской портнихи. Но почему же она ни к какой работе не приучена? Тут мысли матери переходили на сына, и она с горечью вспоминала, что и Федор смолоду трудолюбием не больно-то отличался… «То-то посмотрел бы покойный муж Иван Петрович на этих неработей! Вот уж точно – два сапога пара…»

Молодые были настолько счастливы, что не замечали ничего вокруг. Они просто упивались счастьем.

Через неделю после Покрова на талую землю выпал глубокий снег, и молодая жена уговорила мужа ехать в свадебное путешествие. Ей надоело сидеть сложа руки в горнице.

– Поехали сначала в Ирбит, навестим знакомых, – щебетала Манефа, – я хочу показать мои наряды! Вот, мол, какая я теперь! Знай наших! Я теперь замужняя жена, не кто-нибудь! И денег, и богатства нам с тобой хватит на весь век! – возбужденно говорила жена, кружась вокруг мужа. – Потом поедем в Екатеринбург веселиться, а там можно и в Тагил заглянуть!

Манефа была на верху блаженства: муж у нее молодой, красивый и такой богатый, что им можно ни о чем не беспокоиться. Вот она, благодать! Она всегда мечтала об этом, и ей даже не верилось, что все сбылось. Правда, свекровь казалась Манефе мелочной, скучной и неинтересной старухой: вечно ходит взад-вперед, шваркает своими обутками. Неужели нет занятия поинтересней, чем прясть или ухаживать за скотом, ведь они так богаты! Только и знает, что сидеть за прялицей. Кому это нужно? Если и так у них сундуки ломятся! Скатертей, полотенец и половиков на весь век хватит! А одеял всяких видимо-невидимо! Нет! Не сядет она за прялицу никогда! Еще недоставало этого, чтобы сидеть до ночи и прясть.

Детство у Манефы было безрадостным, и она с грустью вспоминала то время, когда маленькой девочкой скиталась в поисках еды. Услужливая память во всех подробностях нарисовала картину, когда в голодный зимний вечер она, шестилетняя, путаясь в полах какой-то длинной кофты, без рукавичек, озябшими ручками стучала в ворота дома, в котором кухаркой работала ее мама.

– Тебе тут чё надо? Пошла вон! – раздался грубый окрик кучера. – Слышь, убирайся, нечего тебе тут делать, милостыни тут не подадут, а последнее отобрать могут.

– Дяденька, не прогоняй меня! – Девочка уставила испуганные, полные слез глаза на кучера, дуя на озябшие пальчики. – Мы с Васькой есть хотим, и у нас дома шибко холодно, а Власьевна захворала, старик Ионыч пьяный.

– Холодно, говоришь, и есть хочешь? А сюда-то тебе зачем? – Кучеру стало жаль замерзшего, обездоленного ребенка.

– У меня там мама!

– Ах, мама! Ну, маму ты свою чичас не дозовешься, гостей полон дом! Ее не отпустят, – со знанием дела сказал кучер.

– А она там, в кухне. – И девочка махнула рукой на двор.

– Ну тогда другое дело! – Ямщик кнутовищем сильно постучал в ворота. – Эй, Митрич, к тебе тут барышня! Да ты никак уснул там?

– Иду! Иду! – сонно крикнул привратник. – Чего тебе надо?

– Спишь ты, што ли? Не могу достучаться.

– Какое там спишь! Такая ночь! Боюсь, как бы под шумок лошадей не свели. Для конокрадов самое время. Заплот с задов разломают да и уведут.

– Дак ить у вас собак полно! – удивленно произнес кучер.

– Собак нельзя спускать, когда пьяных гостей много шатается, враз укусить могут, – открывая ворота, ответил Митрич.

– Ну кто тут еще пожаловал? – спросил привратник, разглядывая девочку. – О, Манефьюшка, почему так поздно?

– Мне бы к маме? Можно?

– Нет, милая, нельзя седни.

– Я замерзла, у нас дома холодно. Васька ревет. – Голос у девочки задрожал, и она заревела.

– Ну чё мне с тобой делать, иди не то ко мне в сторожку, обогрейся, – растерянно произнес Митрич, – и сухари кое-какие найдутся. А ты, парень, тоже иди ко мне в сторожку, погрейся. Вон ветрище-то какой, а вызвездилось-то как к утру, знать, еще холоднее будет.

– Я бы с удовольствием, да вить лошадей одних тут не оставишь?

– Заводи и лошадей в ограду, пусть постоят. Твой баринок не иначе теперя до утра оттудова не выйдет. Зайдут на час, а потом воротом не выворотишь. Знаем мы их. Седни тут такие тузы собрались, не то што тыщами, мильенами ворочают. В карты, брат, режутся. И цыганье их забавляет плясками да песнями, и девки молодые. Хозяйка наша, брат, для гостей старается, родную дочь не пощадит.

Хозяйку Капитолину Ивановну в народе за глаза звали Капишкой. Она держала «веселые» дома на Константиновской улице. Здания были двухэтажными, с террасами, с балконами, с парадными входами прямо с улицы, где над дверями каждый вечер зажигали красивые красные светильники. Один из светильников сделан в виде сердца, пронзенного стрелой, другой – в виде распускавшейся лилии, а третий – целующиеся голубки. Все три светильника были изготовлены искусными уральскими мастерами из хрусталя и бронзы. Много раз уже чья-то дерзкая рука пыталась достать их палкой или камушком, чтобы разбить, но светильники были накрепко ограждены прочной металлической сеткой. По вечерам, когда в городе закрывались магазины и торговые ряды гостиного двора, в окнах всех трех Капишкиных домов ярко горел свет, лилась музыка, иногда слышались песни цыган. Дома были обнесены одной общей оградой, в которой были сделаны прочные деревянные ворота. У ворот, со стороны двора, стояла будка-караулка, где по вечерам сидел сторож, и он же дворник, Митрич, старик лет под семьдесят с седой окладистой бородой.

В сторожке у Митрича – избушке в два окошка – было тепло, даже жарко, топилась печка, кипел котелок; горел на столике огарок свечи, стояли широкие лавки.

– Садитесь да грейтесь! – Старик достал с полки из холщового мешка ржаных сухарей, залил в глиняной кружке кипятком. – На вот, Маняшка, поешь, да смотри не ходи на кухню-то! Сама там седни всем распоряжается, выгонит тебя и изобьет.

Девочка съежилась, она и без напоминания хорошо знала хозяйские кулаки.

– А ты, мил человек, сымай тулуп-от да тоже чайку испей горячего, вода-то она не куплена. Я пойду ишо лошадей погляжу.

Ямщик с девочкой сразу отогрелись в тепле. Девочка уже начинала дремать, сидя на лавке.

Сторож возвратился через полчаса:

– Ну как вы тут?