Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Когда было тепло, Манефа не любила сидеть дома, оставляла малыша одного и убегала к подружкам, иногда на весь день. Но мороз на улице не дает убежать из постылого дома. Единственное окошко их каморки так застыло, что через него ничего не видно и на подоконнике сидеть неинтересно, да и холодно. Девочка забирается на печь, ложится рядом с братишкой. Печь чуть-чуть теплая. Есть хочется страшно. Почему так долго не идет мама? Хоть бы какой-нибудь кусочек съесть. Не пойти ли наверх к Петровне, может, что-нибудь еще даст? Попросить для Васьки, хотя она меня уж не раз выгоняла и не велела больше приходить.

Скорей бы пришла весна! На улице побегут ручьи, зашумит вода в Серебрянке. Петька Мохов с сестрой Анюткой наделают корабликов и будут пускать по канавам. Потом будет тепло, просохнет земля и можно будет везде бегать босой. Вот тогда-то она уже будет сыта и даже Ваську накормит. Летом будет большой татарский праздник байрам. Манефа постарается у мечети занять самое выгодное место – ей наподают вкусных лепешек и яиц, а потом она побежит в татарскую слободку, встретится там с подружкой Фатимой, и они будут играть вместе, а тетя Зульфия ее накормит маханом. Один раз она даже объелась махана и всю ночь болела. Потом придет Пасха, опять будут подавать крашеные яйца и пироги… Манефа облизнула губы и проглотила густую тягучую слюну.

А пока вот холодно на улице, плохо. Даже Власьевна – и та уж сколь дней не ходила собирать милостыню. Сильно худо зимой бедным людям. Девочка прислушивается к каждому звуку – не идет ли мать? Нет! Мать так и не пришла. Вот Петровна идет с водой, вот верхние жильцы носят дрова. Хлопают двери, все спешат в церковь к заутрени, сегодня воскресенье. Торговые ряды гостиного открываются поздно. Но Манефе придется идти туда, чего бы ей это ни стоило. Хотя с ярмарки и из магазинов нищих всегда гонят, но она встанет где-нибудь за ветром у входа, может, кто что-нибудь ей и подаст хоть полушку или кусочек хлеба…

Манефа вдруг вспомнила своего отца. Больше всего ей запомнились его веселые светло-серые глаза. Волосы у отца были пышные и густые, цвета кудели. Он брал ее большими сильными руками и поднимал высоко-высоко. Называл ее всегда Маняша или Манечка.

Жили тогда они в хорошей светлой комнате с тремя окнами. Отец часто куда-то уезжал, и мать с нетерпением ждала его, с беспокойством поглядывая в окно. Когда отец возвращался «с дороги», то привозил всем подарки и гостинцы, и Манефа, широко раскинув руки, счастливая, бежала навстречу отцу.

Манефа хорошо помнит зимний метельный вечер, когда ветер отчаянно выл в трубе и бросал снегом в окна.

– Эй, открой, хозяйка! – Сильный стук в дверь разбудил Манефу.

Мать в белой кружевной рубашке, наспех надернув синюю с оборочками юбку, накинула на плечи попавшуюся под руку верховую, с кистями клетчатую шаль, отодвинула на двери железный засов, и двое городовых вместе с дядей Никоном внесли в комнату распростертое тело отца. Наискось через весь левый висок зияла глубокая рана. Лицо отца было бледное, как мел. Мать с перекошенным от горя лицом кинулась к отцу.

– Отошел, должно! – сказал дядя Никон, и мужчины сняли шапки.

– Царство ему небесное. Честный был человек, трезвый. Погиб за хозяйское добро! Ни за грош ни за копеечку!

Городовые ушли. Дядя Никон остался, пытаясь хоть как-то чем-то успокоить мать. Но она не хотела ничем утешиться. Глядя на мать, ревела и Манефа.

Похороны отца Манефа не помнит. Зато хорошо помнит, что было потом.

Весной, когда стало тепло, мать начала куда-то уходить вечерами, у нее появились подруги, веселые, нарядные. Они часто заходили за ней и подолгу вертелись перед зеркалом. Иногда давали Манефе леденцы.

Мать, когда уходила, оставляла Манефу у соседки, тети Кати, одинокой женщины, портнихи. Тетя Катя все время стучала машинкой, шила. Давала играть Манефе ворохом разноцветных лоскутьев и велела не мешать ей. Манефа любила играть лоскутьями. Делала сама себе кукол, укрывала их, укладывала спать и не досаждала тете Кате. Потом незаметно засыпала, а наутро оказывалась дома в своей кроватке. Мать после ночных похождений вставала поздно, была раздражительной и грубой.

– Связалась ты, Ивула, со своими подругами! Бросила дочь на произвол судьбы, – выговаривала тетя Катя матери Манефы. – Как вечер, так шляться! Помяни мое слово, до добра не доведут тебя эти подруги. Пожалей свою дочь!

– А меня кто пожалел? Я сама теперь навек сирота!

– Бессовестная ты, Ивула. Полгода не прошло, как схоронила мужа, а уже начала развлекаться.

– Что ж мне теперь, по-твоему, весь век плакать?

Вскоре мать вышла замуж, и у Манефы появился отчим – пьяница, злой и жадный человек. Отчим избивал мать, не раз доставалось и Манефе. Мать устроилась на работу прачкой и сильно уставала, а отчим вымогал у нее последние деньги. Теперь она часто ходила с синяками на лице, подурнела, похудела. Отчим не щадил ее даже тогда, когда она стала ходить с большущим животом, но вскоре он исчез, как-то вдруг, внезапно, прихватив с собой всё мало-мальски ценное, которое еще не успел пропить. Вместе с отчимом исчезла вся отцовская одежда и обувь, и даже посуда.

После того как мать родила Ваську, жить стало совсем плохо, денег ни на что не хватало, и они вынуждены были переехать на Веселую улицу в подвал, где сняли угол вместе с нищими: пьяницей Ионычем и старухой Власьевной.

Дом был небольшой, с маленьким грязным двором. Все постройки давно уже требовали ремонта. Наверху лучшую комнату на солнечной стороне снимала семья Пискаревых. Сам Пискарев, мужик с черной окладистой бородой, прокопченный, с въевшейся навеки угольной пылью, работал в кузне у купца Казанцева подручным. Человек он был неразговорчивый, угрюмый и почти никогда ни с кем во дворе не разговаривал. Зато жена его Татьяна – вздорная балаболка – трещала, как сорока, и знала все новости. У них было двое детей: сын Семка и дочь Настя. С Манефой они никогда не играли, дразнили ее нищенкой, а мать ее называли последними словами, грязными.

Во время ярмарки мать редко приходила домой. Приносила что-нибудь поесть и буквально валилась с ног от усталости. Спала немного и опять убегала.

Но вот наконец-то закончилась ярмарка, и мать появилась дома.

Собрались подруги и кавалеры. На столе вино и закуска. Развернув во всю