Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Чем больше времени проходило со дня смерти Ивана Петровича, тем чаще думала Марина Васильевна о том, сколько сил и здоровья отдал Елпанов хозяйству, семье, дочерям и сыну-наследнику, тем теплее становились ее воспоминания об этом человеке. Вот нет Ивана Петровича – и жизнь пошла уже совсем не такая…

Марина Васильевна вспомнила, как давным-давно в детстве дед как-то взял ее в лес и там их застала гроза. Маришка потом видела вывороченный шквалом ветра кедр, упавший поперек лесной тропки. Дед присел на ствол поверженного дерева, провел узловатой рукой по коре и, непонятно для девчушки, пробормотал:

– Ну, коли такого богатыря свалило, стало быть, скоро и деткам его, кедренышам, – каюк!

Утраченное наследство

В Прядеинской пожарнице далеко за полночь стоял дым коромыслом. Шли горячие споры. Мужики решали важный вопрос о земле.

– Землю у Федьки нужно отобрать! А то Елпановы лучшие земли захапали! – брызгая слюной, кричал один из мужиков.

– Так-то оно так, все правильно, перемер в этом году по закону должен быть, двенадцать лет прошло. Да ведь казенная бумага у него на землю-то есть, вот в чем вся загвоздка. Если Федька упрется, ничего нам, ребята, не сделать. Хотя и отцу она была дана, а он ведь прямой наследник той земли, – возразил Иван Кряжев, пожилой мужик почтенного вида с окладистой черной бородой.

– В волости у меня писарь знакомый. Я спрашивал у него про эту бумагу. Нету, говорит, у меня здесь ее, в уезд отправлена, – вступил в беседу целовальник Долгополов.

– Вот это хуже! Поедет Федька, привезет бумагу, и всё! И тогда уж ни за что не отобрать у него заимку. Да еще и эта хитрая лиса – Катаев. Не зря же он живет там верным псом, свою выгоду имеет. Думаете, нет?! Он слепого Ивана Петровича уж давно обворовывал да обманывал, а теперь этого ленивого олуха-ротозея и подавно обманет.

– А не лучше ли, робя, нам Катаева в деревню с заимки переманить? – пророкотал Мирон Плюхин.

– Нет, это не выход! Он до времени никуда ни за что не уйдет! Да и Федька может нового управляющего запросто найти.

– А кто из наших пойдет к нему?

– Не наши, дак чужие пойдут. Деньжищ-то у его немало!

– Да уж, поди, поистряс сколь после смерти-то отца.

– Мужики, слушайте внимательно, што я скажу, – взял слово Ерофей Долгополов: – Нам землю надо делить сразу же весной – едва как просохнет! Придется ночи не поспать, а раздел земли сделать. За неделю до перемера соберем сход, всех оповестим, людей назначим своих. На сходе объявим, что в этот перемер всю пашню и все сенокосные угодья будем заново перемеривать. Если Федор предоставит бумагу на заимку, то, значит, с землей у нас всё пропало. Попытка не пытка…

Чем ближе подходило время к весне, тем больше было в пожарнице о елпановской земле пересудов. Пожарница гудела, как потревоженное шершневое гнездо. Так незаметно подошла весна.

Как-то вечером, проворно перескакивая ручейки и лужицы талой воды, к елпановскому дому прибежал посыльный мальчишка.

Увидав во дворе Манефу, он сразу выпалил:

– Пусть Федор Иванович завтра идет на сход в пожарницу!

– Нечего ему там делать, – не глядя на мальчишку, буркнула Манефа.

Назавтра действительно был сход, но Федор на него не пришел. На сходе была выбрана земельная комиссия из двадцати человек во главе с Ерофеем Долгополовым.

После схода, не вытерпев неопределенности, Ерофей сам побежал к Елпанову:

– Федор Иванович, я ведь к тебе. Почему вчера на сход не пришел? Все были, кроме тебя! Перемер в этом году делать надо. Двенадцать лет ужо прошло. Всю землю, все покосы перемеривать будем!

– А я-то тут при чем? – недовольно буркнул Федор.

– Как это при чем! Ведь твою же землю на заимке тоже перемеривать надо. Вам теперь на две души земли отмеряют, где по жребию выпадет. Может, вот тут, сразу за огородами, и не надо будет ездить в такую даль. Да и по правде сказать, на кой ляд тебе сдалась такая прорва земли, да еще так далеко. Одно мученье да беспокойство. Отдай ее добровольно, и все тут! Живут же другие-то без всяких заимок, а с голоду еще никто не умер.

Долго сидел Ерофей у Елпанова, убеждая Федора отдать землю.

Марина Васильевна, расстроенная визитом Ерофея, ушла управляться со скотиной, вспоминая о том, как любил бывать на заимке Иван Петрович. Не было в хозяйстве при нем такого упадка, как теперь. Сын попросту не умеет вести хозяйство, не научился и очень ленив. Под стать ему и жена. Марина Васильевна тяжело вздохнула: «Господи! Как пить дать, отберут заимку-то!» Тоскливо ныло сердце, как будто предвещало какое-то несчастье или дурные вести.

Настали погожие дни. С юга неустанно дули теплые ветры, земля быстро подсыхала. С рассветом и до глубокой темноты мужики были заняты перемером. Все стремились вытянуть жребий хоть на полдесятины, да на елпановской заимке. Федору Ивановичу было приказано освободить заимку от построек, и он был вынужден продать их по бросовой цене. Катаев купил дом, амбар, завозню, двух самых лучших лошадей с упряжкой, корову и уехал жить в Трестовку, небольшую деревнешку в трех верстах от Харлово.

Федор по жребию получил землю далеко – у Паластрова озера среди лесов и болот. От засухи эти земли обычно страдали не так, как другие, но часто посевы губили ранние заморозки. До Паластрова озера ехать было не ближе, чем на заимку. Первый же год оказался зяблым. Пшеницу прихватило ранним инеем, зерно скрючилось, потеряло всхожесть. Хлеб из этого зерна был невкусный и не стряпался.

На другую весну пришлось продать мельницу, так как весенним паводком размыло плотину и требовался ремонт. Федору не хотелось возиться со всем этим, и он решил отделаться от мельницы. Весь запас кирпича был уже давно распродан. Кирпичные сараи сожжены на дрова. Печи для обжига кирпича развалились. Работные избы, склады, мастерские и прочие службы постепенно начали ветшать, и Федор Иванович продавал одно строение за другим. Если бы нашелся в то время такой богач, который бы купил у Федора всю усадьбу, то Федор с удовольствием ее продал и купил бы себе другой дом, поменьше. Он почему-то не любил этот старый отцовский дом с множеством дверей и комнат. Старые кондовые бревна почернели от времени. Дом осел и стал крениться набок. Весь этот приземистый огромный «ковчег» Федору не нравился, а самому