Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

ширь меха старой охрипшей тальянки, на единственной целой табуретке устроился пьяненький, замызганный гармонист. Ионыч сидит за столом, обхватив голову руками, и, как голодный волк к непогоде, тянет заунывную бесконечную песню.

В отгороженной грязной ширмой кухне без окна Власьевна выговаривает матери:

– Как тебе, Ивула, не стыдно?! Назвала столь гостей, робяты-то голодные. Прокутишь в один день весь заработок, а потом што?

– А чё мне робята! Я, пока молода, хочу для себя пожить! И ты мне не мать родна, не указывай! Иди в свой угол и сиди!

Пьяная мать жаловалась подругам на свою хозяйку, Капитошу:

– Где она, правда-то, скажите, люди добрые? Прошла ярмонка – она меня выгнала. Говорит, теперя ты мне не нужна. В номера, говорит, я тебя не возьму, ты уж стара и рожей не вышла. Да как же я стара, в двадцать-то шесть лет. Я еще докажу ей, какая я стара! И плевала я на ее заведение! Небось не пропаду, проживу и без нее!

На следующий день, протрезвев, мать пошла искать работу и домой больше не пришла. До Манефы доходили слухи, что мать уехала с каким-то кавалером неизвестно куда.

Наступила весна, пригрело солнце. Вовсю капало с крыш. По первым ручейкам умер Васятка. Как жил, так и умер, тихо, незаметно, как будто уснул. Власьевна обмыла младенца. Сшила из своей тряпки рубашку, обрядила.

– Представился, сердешный, отмаялся, ангельская душка безгрешная, – вытирая слезы, причитала Власьевна. – К чему родился? Зачем жил? Досыта не едал…

Три дня Васятка лежал нехороненный на лавке. Ионыч из каких-то старых досок сколотил гробик. Но могилу копать было некому. На четвертый день с руганью пришли городовые и унесли гробик с Васяткой.

Со временем Манефа привыкла жить без матери и всей своей детской, израненной трудностями душой привязалась к Власьевне, как к родной бабушке.

Власьевну хорошо знали во всех ближних деревнях, у нее были везде знакомые, подруги и приятельницы. Хотя она была неграмотной, но могла заниматься гаданьем, ворожбой и приворотом.

– Вот скоро ужо просохнет дорога, и полетим мы с тобой, Маняшка, как вольные птицы! – со знанием дела говорила Власьевна. – Свобода, она дороже всего! Эх, нет лучше вольной волюшки! Пойдем мы с тобой на все лето в Елань, Городище. Богатые места, хлебородные! Там люди подают хорошо, щедро. Завсегда и обедом, и ужином накормят. А ночевать в жару будем в поле, в стогах. Эх, красотища!

– Бабушка, мы уйдем, а если мама тут приедет?

– Ну приедет – соседи скажут, что со мной ушла, вот и все!

Прошло семь лет. За эти годы где только ни побывали Власьевна с Манефой – исходили все деревни и села.

Манефе пошел пятнадцатый год. Из нищенки-замарашки выросла красивая девушка с длинной светло-русой косой. Круглое, с ямочкой на подбородке личико было прелестно: прямой красивый нос, темные брови, серые глаза и маленький яркий рот. Росту она была невысокого, но крепкого сложения. Вечные походы закалили ее. Она была бронзовой от загара и никогда не боялась простуды.

Манефе нравилась вольная жизнь, но случилось так, что, когда они бродяжничали в Туринске, вдруг тяжело занемогла Власьевна – взяла да и слегла в одном доме, а через три дня ее хоронили городовые за казенный счет. Никогда еще в своей жизни Манефа не чувствовала себя так одиноко. Она сильно переживала эту утрату: привыкла за все эти годы к старухе, Власьевна ей заменила и бабушку, и родителей.

Пришлось Манефе возвращаться в Ирбит.

Пыталась устроиться на работу, но тут же уходила или ее выгоняли за нерадивость.

В одной деревне под Еланью она даже нанималась жать рожь, хотя серпа в руках никогда не держала. Хозяин дивился, откуда взялась такая работница, и в сердцах обозвал ее дубиной и пряслом. «Смотри, – говорил он, – вон Насте моей восьми нет, а как она жнет! А ты уж невеста! Ну кому ты нужна будешь, тряпичная барыня! Уходи сейчас же, не путай и не порти хлеб».

Одинокие старухи в деревнях стали закрывать от нее ворота и окна: «Ходит какая-то голодранка, обокрадет ишо! Линь несусветная! Высмотрит да и подведет шайку грабителей!»

Но той же зимой судьба улыбнулась Манефе. Как будто солнечный луч вдруг блеснул из-за тучи. Ее взяла к себе на воспитание одна бездетная вдова в Ирбите.

Лет под шестьдесят, с простым, чуть одутловатым лицом и узкими карими монгольскими глазами, Аполлинария Семеновна Калмыкова имела небольшую швейную мастерскую, в которой работали около десяти работниц-швей. Сама она считалась хорошей закройщицей и портнихой.

У Калмыковой своих детей никогда не было, и возможно, из-за жалости она приняла бедную, нищую девчонку.

Прошло два года кропотливого и терпеливого ученья шитью. Непоседливой Манефе работа в мастерской давно уже надоела, и она уже подумывала сбежать от Семеновны, но судьба готовила ей другое: зимой в ярмарку она случайно встретилась с Федором Елпановым.

Федору шел двадцать третий год, и молодые люди полюбили друг друга с первого взгляда.

Манефа, живя у Семеновны, превратилась из гадкого птенчика в настоящую русскую красавицу. Одета она была просто, но со вкусом. Недаром она считалась теперь дочерью лучшей портнихи города.

Калмыкова, узнав, что у Манефы появился жених, решила поскорее выдать замуж свою воспитанницу и тем самым, как говорится, сбыть с рук. Она уж была не рада, что взяла ее в дом. Ее воспитанница, на удивление, оказалась нерадивой к работе. Все делала кое-как. Если она начинала стирать белье, то сама была до ушей мокрая, а белое кружевное белье тети Поли непременно было загажено и не простирано. Когда готовила обед, то все блюда получались пересоленными и невкусными. Семеновна была от природы доброй, покладистой женщиной, но и то иногда раздражалась, видя такую работу. Она никак не могла даже и подумать, что бездомная девчонка, нищенка и сирота, может быть столь ленивой и нерасторопной…

Через семь месяцев после свадьбы Манефа родила сына: светловолосого, сероглазого, в точности как она сама. Теперь уже волей-неволей Манефе надо было нянчиться и ночами вставать к ребенку. Она занималась только им, всю остальную работу по хозяйству несла на себе свекровь.

В деревне уже давно велись пересуды насчет елпановской семьи. Кое-какие разговоры доносились до Марины Васильевны, но что она могла изменить, что сделать, эта слабохарактерная женщина, которая весь век была в полной зависимости и подчинении у мужа. Она думала, надеялась, что ее сын все равно когда-нибудь обумится и возьмется по-настоящему за работу, за хозяйство, за торговлю. Но время шло, а перемен никаких не наступало. Сын был