Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

видели того, что видели мои. И я ничего не забыл. Я видел в белых самое скверное. И видел задолго до того, как ты появилась на свет. Но среди них есть и хорошие люди – как и у всех народов. Просто они глядят на мир маленькими глазами. И их разум теснится в слишком узком пространстве. Но это не означает, что их сердца, – коснулся он своей груди, – не могут быть открытыми. Этот человек – хороший и достойный. Просто он заплутавший, сбившийся с пути.

Но его внучка все равно была сильно раздосадована.

– Дедушка, ты помнишь, как меня еще маленькой девочкой отправили летом работать в дом белых людей?

Старик кивнул.

– А помнишь мою подругу, девочку из анишинабе?[17] Помнишь, что с ней случилось?

– Ты все удерживаешь эту тонкую тростинку, – покачал головой индеец. – Пора уже ее отпустить.

– Нет, дедушка. В этой истории вся правда о них. И я эту правду поняла. И ты тоже понял.

– Внучка, wašíču живут рядом с нами, на этой земле. Они не собираются уходить. Ты что, всю жизнь собираешься с ними сражаться?

– Я не собираюсь сражаться с ними. Но и доверять им не стану.

Старик погладил ее по руке:

– Поведай же нам эту историю, внучка. Тебе будет на пользу рассказать об этом вслух. Ты слишком много носишь в себе яда.

– Яд тут ни при чем. Это вопрос выживания. Чтобы мой сын уцелел. Порой ты так хватаешься за старые традиции, дедушка, что делаешься слепым.

– Как хочешь, внучка. Расскажи эту историю, если сама считаешь нужным. Быть может, wašíču будет полезно ее услышать. Только я хочу, чтобы ты называла его по имени. Человек реально существует лишь тогда, когда произносишь его имя. Скажите же ваше имя, мистер Школьный агент.

Меня вдруг охватил страх. Как будто тем самым я выдам нечто чрезвычайно ценное.

– Адриан Дэнтон.

– О, славное имя. Теперь ты можешь, внучка, изложить ему свою историю. Поведай ее мистеру Адриану Дэнтону. Облегчи свое сердце.

Ри подошла к столу и встала напротив меня. Садиться она явно не собиралась. И вообще, весь наш разговор и близко не походил на беседу.

– Хорошо, мистер Адриан Дэнтон. – Мое имя она произнесла с какой-то даже гадливостью. – Будет вам история.

Когда я была еще девчонкой, нас с подругами летом разослали пожить с белыми людьми. И сделали это люди из интернатов. Те самые, на которых вы работаете. Такие, как Два-Пальца. Такие, как ваше правительство wašíču. Нам объяснили, будто бы нам надо поучиться цивилизованной жизни, – а на самом деле они хотели лишь, чтобы мы были при них прислужницами.

Некоторым девочкам повезло: их на лето отпустили домой, к семьям. А остальных стали раздавать, точно скотину: тебе – сюда, тебе – туда. Ты к этой семье едешь. Ты – к той. Семья, в которую попала я, была просто отвратительной. Не хочу и называть их имена, чтобы вновь не оживить в себе этих гадких людей. Они исповедовали христианство и заставляли меня работать каждый день, за исключением воскресенья, когда меня принуждали целый день молиться. Детей в их семье не было, и со мной они обращались как с рабыней. Мне приходилось стирать их одежду, гладить. Вставать мне наказывали до того, как просыпался их мужчина, а ночью идти спать лишь после того, как сам он ляжет в постель. И все это время мне приходилось готовить, мыть, убирать и вообще исполнять все то, что мне прикажут. У меня не было даже кровати – только старый матрас под лестницей да тонкое лоскутное одеяльце.

Иногда, когда их мужчине не нравилось, как я что-либо делаю, он мог меня ударить. Не сильно, но мне все равно было страшно. Дома меня никогда не били. Со мной они обращались хуже, чем со своими собаками.

И была у нас в школе одна девочка. Из народа анишинабе, с севера. Она была моей лучшей подругой. Ее тогда отправили в очень приветливую семью. У нее была своя спальня и вообще всё-всё. Ей позволяли играть с их детьми. Даже называли ее своей индейской дочкой.

Жили они в городе и считались богатыми даже для wašíču. Все, что от нее требовалось, – это помогать в готовке еды и стирке. Она жила там словно член семьи, а вовсе не наравне с собаками. И мы все ей ужасно завидовали.

Однажды осенью, вернувшись в интернат, я обнаружила, что моя подруга уже там. У нее были очень печальные глаза, и она не хотела ни с кем разговаривать. Я стала допытываться, что случилось. Она сказала, что семья wašíču стала с ней дурно обращаться, и теперь ей страшно. Я прямо не верила своим ушам. Ведь мы все так мечтали оказаться на ее месте! Я все продолжала выспрашивать у нее, что произошло, но подруга мне ничего не рассказывала. Вот только как-то раз она расплакалась, подошла ко мне, мы обнялись, и она мне все и выложила.

Однажды ей поручили приготовить обед. К хозяевам должны были приехать в гости друзья. Она красиво накрыла стол, как это принято у белых людей, – с фарфором и особыми стаканами. Сходила набрала букетики цветов, нагладила салфетки. Она так радовалась, так ждала праздника!

Ей дали указания – приготовить на обед рыбу. «С этим я точно справлюсь», – сказала она себе. Бабушка учила ее разделывать и запекать рыбу так, как это принято у анишинабе. Она не сомневалась, что семья будет ею очень довольна. Она с нетерпением ждала на улице фургон со льдом, который должен был доставить рыбу. Но стоило ей посмотреть – она поняла, что это за рыба! Она водилась только в том озере, куда девочку когда-то брал с собой отец. В том озере, в которое вода ниоткуда не вливалась и из которого никуда не вытекала. Эта рыба была тонкой и длинной, точно змея. Подругу мою с детства учили не есть эту рыбу. В ее народе говорили, что это наполовину змеи, и девочка их боялась. Она не хотела даже прикасаться к ней – не то что ее готовить.

Потом на кухню пришла женщина и спросила, почему та еще не взялась за рыбу. Девочка сказала, что ей страшно. Она объяснила хозяйке, что в ее народе эту рыбу считают полузмеями и что есть ее нельзя. Тогда женщина рассердилась и приказала ей готовить. Девочка отказалась. Тогда хозяйка ударила ее по лицу и велела убираться вон. Сказала, что девочка испортила им весь обед и что теперь она будет спать