Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

В 1261 году в старом Сарае, еще Батыевом, была учреждена митрополитом Кириллом Сарайская епископская кафедра. Подчинялась она митрополиту Московскому, Киевскому и всея Руси, как и последний подчинялся патриарху Константинопольскому. Когда хан Узбек перенес столицу Орды в Сарай-Берке, туда же перенесли и кафедру православной церкви. В Сарае не запрещалось возводить русским новые храмы и часовни, ведь русского люда, повязанного веревками, униженного и лишенного всякой надежды, сюда прибывало несть числа. И уж коль русич в Орде был, как правило, рабом, то именно церковь и давала ему ту отдушину, которая столь необходима узнику. Пусть рабы молятся своему Богу – меньше плетками по спинам хлыстать придется да кожу до костей сдирать.

Трое русичей подошли к семисвечнику у восточной стены храма, и там, под иконой Спасителя, каждый зажег свечу, прошептал молитву и осенил себя крестным знамением.

– О чем у Господа попросил? – поинтересовался княжич Василий у своего ровесника и друга Митьки.

– Чтобы сестричка моя жива и здорова была. Ее же, пятилетнюю, дядька с теткой к себе жить взяли. Когда отец в битве погиб, а мать во время пожара. Как она там сейчас? Ей теперича уже все девять годков будет.

Княжич кивнул:

– А я за отца помолился и за матушку. Как же матушка убивалась, когда увозили меня, слегла она тогда. Но за отца я молился по-особому. Серчал я на него поначалу, что он меня татарам отдал, простить не мог ему. Помню, как кричал, бегая за ним по палатам: «Не отдавай меня им! Убей лучше!» Но он отдал, сказал: «Вырастишь – поймешь. А коли поймешь, то и простишь». Кажись, вырос я и теперь понял его, Дмитрия Ивановича, отче моего. – Он со скорбью усмехнулся: – «Мы, кому власть от Бога дана, себе не принадлежим». Его были слова.

– А твои слова уже не мальчика, но мужа, – вдруг услышали они голос и увидели силуэт, выходивший к ним из церковного полумрака.

И откуда он взялся? Что-то знакомее? Да кто это? Купец с рынка! – понял Василий. В том же расписном дорогом халате, но только без чалмы. И лицом он вдруг совсем на русича стал похож, и окладистой бородой в рыжину. И улыбался только так, как русич русичу и может улыбаться. Не по-ордынски – по-человечески.

С другой стороны к ним подошел и Добрыня.

– Княжич, позволь тебя познакомлю, – указал он на купца. – Афанасий Данилович по прозвищу Кречет. Летает он себе по дальним странам, оружием и доспехом торгует, а бывает и медом и пушниной, но когда на Русь возвращается, то в Москву летит первым делом – пред очи великого князя. Батюшки твоего, – многозначительно добавил Добрыня. – И рассказывает ему, что видел и кого видел, и с кем говорил, и что ждать московской земле от поганых ли, а то и от своих же русичей, что на Москву зуб точат. – Слушая Добрыню, Афанасий Данилович посмеивался. – И обратно летит – в дальнюю дорогу, в дальние земли. А иногда и с весточкой, если есть кому ее передать. Вот как сейчас.

– Здравствуй, княжич, – поклонился купец-странник.

Глаза Василия все сильнее разгорались – он уже понял, что весть пришла от батюшки, и тем сильнее билось сердце, что понимал юноша: весть связана с уходом из орды Тохтамыша. И он не ошибся!

– Здравствуй, Афанасий Данилович, – кивнул княжич. – Говори же.

– А на словах так: великий князь велел передать, что сейчас он думать ни о чем другом не может, только о том, как тебя из плена вызволить. Самое время нынче. Хан так далеко, что и не сыскать его. У них с великим эмиром Тимуром, которого татары Железным Хромцом зовут, большая схватка впереди. А ты готов будь – когда угодно, в любой день и час, днем или ночью. Приедут к тебе люди от князя, скажут: по седлам. И полетишь ты со своими людьми быстрее ветра. А вот куда, мне пока неведомо.

– Так что же, не на Русь? Не в Москву?

– Думается мне, что нет. Москва под татарами лежит, она и есть их земля, завоеванная и поруганная. Четыре года назад они доказали, что племя их – дьявольское, иначе и не скажешь. И докажут еще раз, коли им нужда будет. Так что нет, из тебя мишень батюшка твой, дай Бог ему здоровья, делать не станет. Не для жертвы он тебя вызволяет. Ищет он другую землю, другое княжество или царство, над которым татары не властны.

– Но какое, какое?! – воскликнул княжич.

Да так громко, что на них обернулись.

– Тсс! – приложил палец к губам Добрыня. – Всему свое время, Василий. Приедут гонцы, весточку привезут, куда скажет твой батюшка, туда и отправимся.

– Верно, – кивнул Афанасий Данилович. – Так оно и будет. Ждать тебе остается, княжич, и Богу молиться, чтобы все так вышло, как твой батюшка задумал. И чтобы раньше времени Тохтамыш с чужой земли не вернулся. Пусть подольше нехристь повоюет.

Слушал его Василий с яростно бьющимся сердцем, а сам вспоминал слова отца: «Придет срок, и я верну тебя! Слышишь, Богом клянусь, верну! Ты продолжишь борьбу за Святую Русь!..»

3

…И вот теперь летели они по желтому ковыльному полю, пьяные от счастья, что скоро – видит Бог! – улетят они отсюда насовсем. И хоть сроднились они со степью, с ее диким раздольем, шатрами и юртами, с глиняным дворцом хана, – ударь по нему сапогом, и рассыплется, – с богатыми рынками Сарая, и все же хотелось к другим берегам. Где не будут ходить тюремщики за тобой по пятам, следить и шептаться за спиной, где не будет чужих русскому глазу мечетей на каждом шагу и ранних заунывных плачей муэдзинов, кругами ходивших по балкончикам своих минаретов. Где будет все другое – родное, близкое душе и сердцу, богоугодное, христианское.

Впереди наметился лесок, туда и направили коней молодые люди. Черный конь гулял у деревьев и щипал желтую траву. А стало быть, и хозяин был рядом. Молодые люди подъехали ближе. Конь взволновался, нетерпеливо фыркнул. За перелеском блеснуло синевой озеро. Звучал голосок, и пел он русскую песню. Сколько таких песен пелось в проклятущей Орде! Сколько опечаленных голосов выводило их! И так жалобно душу вытягивали такие песни, занесенные сюда вместе с украденными людьми – вырванными из родной сторонки, по большей части девушками, ставшими чьими-то наложницами, что уже и не мечтали вернуться