Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

– Но кое-что мне взять придется, – поставил перед фактом своего слугу юный княжич.

– Что взять? – нахмурился Добрыня.

– Насиму.

– Белены объелся?

– Я обещал ей.

– Ты ей все рассказал?!

– Ну да, а что?

Добрыня даже размашисто саданул кулаком в ладонь.

– Вот дурила! Говорить я тебе не хотел. Ну сам подумай, просто так она к тебе в постель-то залетела?

– А что?

– А то. Подложили ее под тебя.

– Ну так она была наградой моей. За победу в поединке. Или нет? Сам не видел?

– Ой, Вася, Вася, – выдохнул богатырь. – Ой, бабы, что с нами делают, а? Да я левую руку дам за то, что все твои разговоры с ней Тохтамышу ведомы были.

– Не может такого быть, – упрямо замотал головой юный княжич.

– Именно так и бывает. Это хлеб ее и жизнь – выманивать через ласку все, что кто-то думает. Винить ее трудно – не исполнит, головой в арык, и поминай как звали. И об этом я тебе говорить не хотел до поры до времени.

– Отчего же?

– Оттого же. Сердце тебе не хотел рвать. Натворишь еще бед на нашу голову. Вот теперь говорю, когда отступать поздно. Великий князь Дмитрий Иванович, государь наш, мне прямо сказал три с лишком года назад: любой ценой, но огради моего сына ото всякой беды, не дай ему сгинуть в этом проклятом ордынском омуте. И я все для того делал, Бог свидетель! – он даже пальцем потряс перед носом у княжича. – А ты думал, что я только мечом махать умею да подковы гнуть? Нет, княжич, такого бы простака твой отец с тобой не послал бы.

– Палец убери из-под носа княжеского.

Смутившись, Добрыня исполнил.

– Я без Насимы никуда не поеду – люблю я ее. И она меня любит.

– Вот даже как? Сама сказала?

– Сама. И я верю ей.

Глаза Василия упрямо смотрели в одну только точку, взгляд казался пустым, отрешенным. Это означало только одно: княжич будет стоять на своем, хоть кол на башке теши. Хоть мучай его каленым железом – с места не сдвинется. Сын своего великого отца – одна порода, одна кровь, один норов.

– Тогда иди за ней, – примирительно сказал Добрыня. – Но смотри, если выдаст она – здесь останешься. Но такой тебе дозор учинят, за каждым шагом следить будут. Дальше ордынского рынка ногой уже не ступишь. Поход за халвой для тебя великим путешествием станет. Если хуже не будет. А нам с Митькой так и совсем несдобровать. Помни об этом, своенравный ты наш, светлый княжич Василий. Бегом за ней беги! – прикрикнул он на юнца. – Не шутки шутим: судьбу свою решаем!

Василий спрыгнул с ложа и побежал искать Насиму. Добрыня терпеливо ждал его. Вернулся княжич уже скоро, Насиму держал за руку.

– Вот она, – сказал он.

– Вижу, что она, – кивнул в сторону наложницы Добрыня. – А побежит ли она с нами?

– Побегу, – кивнула за обоих Насима.

– Ладно, – смирился богатырь. – Тогда вам на сборы всего ничего, никакой одежды, никакого злата-серебра. Прогуляться решили, прокатиться на лошадках перед сном. Слышишь, Насима?

– Слышу.

– Все оставляете здесь – оба. И вместе идем в церковь.

Когда они выходили из дворца, у самых дверей их подловил Курчум-мурза.

– На молельню идешь, княжич? – спросил он.

– На вечернюю молитву иду, – поправил его Василий.

– Ты с нами, что ли, собрался? – с усмешкой спросил Добрыня. – Веру поменять решил? Мы поможем, не сомневайся, наш Господь всех принимает, Он добрый.

– Все дерзишь, русич, – тоже с усмешкой ответил Курчум-мурза. – Не встретились мы с тобой в диком поле. А жаль!

– И мне жаль, Курчум-мурза, – согласно кивнул Добрыня. – Покрошил бы я тебя тогда на кусочки – ничего бы от тебя не осталось.

– Опять дерзишь?!

– Шучу я так, басурманин, – вздохнул русский богатырь. – Пройти дашь? Или тут застрянем? Поп он ждать не будет. И Бог тоже.

Татарин кивнул на укрытую газом наложницу.

– А зачем Насиму с собой поволокли?

– Крестить будем, – зло ответил Василий.

Узкие глаза татарина сверкнули огнем ненависти.

– Княжич тоже шутит, – заверил басурманина Добрыня. – Какой-то ты мрачный и злой нынче, Курчум-мурза. Это все от кумыса от твоего, лошадиного пойла. Бродит оно в тебе, аки диавол. Тебе вина надо больше пить, что виноградная лоза дает. Веселиться надобно.

– Я бы повеселился, русичи, если бы меня мой хан с собой взял на Кавказ, а я вместо этого за вами должен следить, за иноземными псами, – его вдруг как прорвало, – а была бы моя воля…

За его спиной, чувствуя тон начальника, выросли Карим-бек и Махмуд. Этим только скажи – сразу мечи из ножен!

– Все, – властно прервал татарина Добрыня. – Вот вернется хан Тохтамыш, я ему все и расскажу, как ты княжича псом назвал, а ведь он сын великого князя, да и всех гостей Сарая унизил. Поганый у тебя язык, Курчум-мурза. Отрезать бы его под корешок, да нет на то моей воли. А вот сила, – он сжал пудовый кулак и сунул его под нос татарину, – есть. Черт поганый.

Сказал это и проследовал к высоченным дворцовым воротам.

– Шайтаны! – услышали они вслед хриплый от негодования голос Курчум-мурзы.

Шли они вчетвером, пешком шли, потому что кони должны были дожидаться их в составе купеческого каравана за воротами Сарая. А прибывало и убывало этих караванов каждый день – тьма-тьмущая, и никто за ними особо не приглядывал. А чего за ними глядеть? Сарай – столица мира, так считали изнежившиеся самодовольные татары, им бояться некого, пусть их боятся, им пускай кланяются.

Смеркалось. Кругом горели факела и масляные лампады. Четверо беглецов прошли через рынок, где продавцы уже укладывали свои товары до утра, наконец, впереди показалась и русская церковь. Вечерня шла уже полным ходом. Они поднялись на паперть, покрутили головами – преследователей не было. Да разве они могли вызвать хоть какое-то подозрение? Такое они проделывали часто. Только вот на этот раз с ними была Насима. Что ей тут понадобилось? А вдруг и впрямь пошла креститься? Но и в этом случае никому не было до нее дела. Многие татары, в том числе из правящего сословия, крестились еще со времен язычника Батыя, переходя из поганства, из дикого язычества, в истинную вселенскую веру.

Шло служение. Народу было много. Это и к лучшему.

– Красиво тут! – тихонько воскликнула Насима.

– Господь смотрит с небес и радуется, – подтвердил ее слова княжич. – Особенно когда хор слушает.

Она сморщила нос.

– А пахнет как приторно.

– Это ладан, – просветил ее Василий.

– За мной, – сказал Добрыня.

Они