Распознавания - Уильям Томас Гэддис

почти опустевшей тарелкой, глядя вниз так, будто его разум заполнило какое-то неминуемое удовольствие; а под столом, вне поля зрения, его руки открыли маленькую плоскую жестянку, извлекли конверт и раскрыли его содержимое.

Между тем официант стоял со счетом, и Отто воспользовался перерывом, чтобы достать из кармана свернутую пачку. — Вот, я плачу, сказал он, словно было обязательно их остановить, хотя ни один не шелохнулся, пока Ансельм не выкинул вперед руку незамеченным и не подбросил что-то в кофе Стэнли. И когда Отто сел назад, складывая деньги, Ансельм благодушно спросил, — Не одолжишь?

— Ну, ну да, конечно, сказал Отто — Сколько?

— Сколько сможешь.

— Да, повторил Отто, поколебался и повернулся к Стэнли. — А тебе сейчас не нужно, Стэнли? Денег? потому что я буду рад, одолжить.

— Может — пять долларов? сказал Стэнли. — Мне может пригодиться, если я пойду к стоматологу, у меня зуб…

— Вот, возьми, сказал Отто, снова разворачивая купюры и протягивая двадцатку. — Давай, тебе может пригодиться.

— Нет, только пять, больше мне не нужно, только пять.

— Ему дай пятерку, а я возьму двадцатку, быстро сказал Ансельм, протягивая руку. — Ты же знаешь, что у меня за паршивая жизнь, мне правда надо… Но он смотрел, как Отто вручает чистую двадцатку Стэнли вопреки очередному слабому выдоху протеста, а сам принял мятую пятерку, бормоча, — Спасибо, я… спасибо. И — у тебя есть сигарета? не в силах даже выковырять одну из своей пачки тупыми погрызенными кончиками пальцев.

— Я и не знал, что ты куришь, сказал ему Отто.

— Иногда курю, ответил Ансельм, взяв сигарету с непривычным видом, а потом принялся складывать пятидолларовую бумажку, пока та не стала комочком чуть больше измученного ногтя его большого пальца. Он пыхнул сигаретой раз-другой, потом уронил ее на пол и затоптал; и в эту минуту вернулась вся его прежняя угрюмость, и он уставился в стол так, будто сидел один.

Макс уже повернулся поговорить с невысоким старичком в черном пальто, черных резиновых сапогах, черной шляпе, с черным зонтиком. С виду он не говорил ничего, только время от времени кивал и принял принесенный ему Максом напиток, пока говорил Макс. Тот назвал черную фигуру арт-критиком из «Олд Массес», сказал, что у него очень проницательный ум и что он дает на его картины очень хорошие отзывы, — а это все меняет, добавил с улыбкой Макс.

— Так странно снова пользоваться левой рукой, сказал наконец Отто. — Ах да, ты же носил перевязь, верно, сказал Стэнли, быстро поднимая взгляд на ладонь, неподвижную на столе. — Очень белая, заметил он. — Страшный шрам остался?

— Может, сразу попросишь показать? заявил Ансельм. — Наверняка красивая дырка получилась. Еще и завидовать ему будешь, господи.

— Важна не столько рана или ее получение, сказал Стэнли, когда Отто откинулся на спинку стула и опустил бледную ладонь на колени. — Но шрам, шрам — свидетель всех наших ран… всех ран, всех видов ран. Я слышал про человека, у которого был шрам, и он его время от времени бинтовал, чтобы обновлять рану.

— Шрамы, Стэнли только шрамы подавай, чтобы показывать людям. Шрамы! Эй Стэнли, а слышал, как открыли реликварий, в котором вроде как лежала левая рука Игнатия Лойолы? Привезли на корабле, а когда открыли, нашли руку с татуировкой сердца — с окровавленным кинжалом и словом Мама, ха, хаха…

— Это неправда, не смолчал Стэнли. — И это нежелание страдать, только ради него, только ради страдания, это скорее… доказывать право на него, на страдание.

— Кончай уже, мужик, сказало чье-то измученное лицо, поднимаясь над перегородкой кабинки. — Всем настроение портишь.

— Он прав, Господи, все страдают, преступление в этом мире — что ты страдаешь, а это ни черта не значит, никуда не встраивается. Можно вынести любое страдание, если оно что-то значит, быстро продолжил Ансельм, словно все еще подавляя какую-то конкретную мысль, занимающую его разум. — Страдание невыносимо, только когда оно бессмысленно, договорил он себе под нос.

На это Отто поднял бровь и облизал губу, приготовившись процитировать реплику, которой Гордон срезал Присциллу под завершение второго акта, сцена в дверях летнего коттеджа, что поблескивала перед ним и теперь, будто на спектакле. ГОРДОН: Страдание, моя дорогая Присцилла, мелочная роскошь посредственных людей. Счастье — состояние куда благороднее, бесконечно утонченнее…

— Вы же помните, что об этом говорит Монтерлан, перебил их Макс. Le bonheur est un ccat bien plus noble et bien plus raffine que la souffrance[185]… Его французский был непрофессионален и на удивление понятен. Отто нетерпеливо пробормотал из-за того, что его перебили, когда он начал говорить, и повернулся спросить Стэнли, читал ли он что-нибудь из Файнигера, когда Макс закончил, — le petit luxe des personnes de médiocre qualité[186].

— Ну и бред, сказал Ансельм, не поднимая глаз.

— Когда он говорит, что жизнь нужно вести во тьме, не унимался Отто, — и что мы обязаны принять постулаты истинными, и если они истинны, то оправдают…

— Эй, Стэнли, у меня тут для тебя песенка.

— Оставь его в покое.

— Анна, присядь, присядь на место Отто, он тут читает лекцию о Die Philosophie des Als Ob{339}, сообщил ей Ансельм.

— О чем? резко спросил Отто.

— На значках — «США», А это все мы тогда, пел Ансельм, вырывая что-то из журнала и вручая Анне. — А это, значит, и я… и мама моя…

«Попробуйте Мужские ГОРМОНЫ Наука открыла, что тревоги дома и на работе часто пропадают без следа, если избавиться от дефицита мужских гормонов… Если не чувствуете возвращения той прежней энергии, той обостренной любви и той жаркой страсти жить…» — Заткнись и оставь его в покое, повторила Анна, сминая бумагу, но не выбрасывая.

— Оставить кого в покое? Мы с Отто обсуждаем Файхингера, верно Отто? Он у нас эксперт по als ob, ich gebe Ihnen mein Wort, Анна, эксперт, ich bin ihm nicht gewachsen[187], Анна…

— Заткнись, сказала она ему, глядя прямо в лицо, пока он приходил во все большее возбуждение. Пятна на его коже выделялись ярко, а волосы встали дыбом, словно дул ветер. Он пощупал их рукой, достал грязную карманную расческу и со скрипом причесался.

— Парша, сказал он. — У меня сикоз. Знаете, кому я завидую? Я завидую Туретту. У него была болезнь, которую назвали в честь него, чертовски редкая.

— Ты пьян? Если нет, почему просто не заткнешься.

— Когда у тебя болезнь Туретта, ты то и дело несешь всякую грязь. Копролалия. У всех ниже Четырнадцатой улицы копролалия. Потом он открыл журнал и вдруг повернулся к Отто. —