Распознавания - Уильям Томас Гэддис

себя разумно! Так называли Спинозу, твоего принца рационалистов, чтоб его, знаешь, с чем Спинозе предложили согласиться? С тысячей флоринов. «Согласись внешне», сказали ему, но что он сделал, он сменил имя с Баруха на Бенедикта. Принц рационалистов!

Макс отступил на шаг, и другой, улыбаясь, словно от неловкости за Ансельма, пока тот наступал. — И что они сделали, они его прокляли, этого шлифовальщика линз Спинозу. Они его отлучили, прямиком во тьму разума. Шаматха, его прокляли именем, содержащим сорок две буквы, его прокляли именем Господа Саваофа, и Тетраграмматона, именем Сфер, и Колес, и Таинственных Зверей…

Макс пятился к двери, к человеку в клетчатом костюме, который сказал, — Сказать по правде я не рискну туда заходить, там сплошь психи. — Я продрог до смерти, сказал его спутник.

— Именем князя Михаила и Ангелов-Служителей, Метатерона, Ахта-риила Джа, Серафимов, Офанимов{347}… истошно продолжал Ансельм, пока Макс пятился в ночь. — Пали трубы, они перевернули свечи, аминь, вот и шаматха, проклят прямиком во тьму Разума., и минуту он стоял в дверях, дрожа, безразличный к обращенным на него взорам. Потом сплюнул на улицу и вернулся за стол, где только что встал Отто, чтобы уйти. — Вот, возьми, сказал ему Ансельм, протягивая свой журнал. — Там особая статья, «Могут ли уродцы заниматься любовью?» с иллюстрациями, «редкая фотография Чанга и Энга, первых сиамских близнецов, с двумя биологическими детьми…» Он снова рухнул на свой стул и уже спустя миг засвистел, скрежеща сквозь зубы.

— Что это? что ты насвистываешь, это же Бах, нет?

Он поднял глаза на Стэнли и через миг признался, — Да, семьдесят восьмая кантата. Его локоть лежал на «Стоне Тибра».

— Ария? спросил его пустое лицо Стэнли.

— «Спешим мы немощными, но усердными шагами»{348}… дуэт, расплывчато сказал Ансельм, глядя, как Стэнли помещивает остывший кофе, с безжизненным холодом в глазах. — Исполняется женщинами, женскими голосами…

Стэнли охнул, поднимая ложку из кофейной чашки. — Что это? прошептал он, когда оно соскользнуло обратно в кофе. Выловил снова.

— Ха, ха, хахаха…

Зазвенел будильник на шее мистера Феддла.

— Что это? он поднял это в воздух, не в силах сдвинуться, не сводя глаз с предмета.

— Используй как закладку, Стэнли. Когда будешь читать Мальтуса. Хахахахаха… посмотрите, что Стэнли нашел в кофе.

— Ансельм, ты…

— Хахахахахахахахаха

Мистер Феддл выключил будильник одной рукой, допил пиво второй, поклонился трем людям, на заплетающихся ногах двинувшись от пустого отчаянного смеха позади — в дверь, где столкнулся с человеком в клетчатом костюме, который сказал, — Вон, вон он идет, в другую дверь, боковую.

Над опустошенными улицами не сдавалось розоватое дыхание; над телами, исковерканными сном, разбросанными средь редутов, возведенных в этой общей войне без конца, некоторые были вывернуты, словно в последних объятьях, говорили на языках, без призора и без внимания, вытянутые члены и части тела сталкиваются с бедром другого павшего и так же замирают либо поднимаются растянутыми, чтобы вновь войти в теплое гнездо и плыть в темном канале, совершая последнее нападение в анонимности усталости, с сердцами без молитвы. Но кровавый лоск неба свидетельствовал, что битва не кончена, пусть все и пали: он светил, как небо над Кампаньей, где гунны Атиллы встретили римлян в столкновении столь лютом, что в бою погибли все, тяжелом, но нерешающем, ибо над полем непогребенных мертвецов продолжали биться три ночи и три дня их духи.

В баре отеля в Мидтауне, где средь хрома и стекла бивачил арьергард, израненный, бдительный на боевом посту (ибо на войне увольнительной нет), Отто открыто облокотился левой рукой, поднял одну бровь, опустил уголки губ, раздул ноздри и расплатился двадцатидолларовой купюрой. Пролил из бокала. — Лучше налей другой, сказал он. — Ирландский.

— С тебя уже хватит, приятель.

— Нальешь или нет?

— На сегодня с тебя хватит. Иди домой и проспись.

— С меня хватит? Позвольте вас угостить, мадам?

— Брось, приятель, не лезь в неприятности. Оставь даму в покое.

— Я разговариваю с ней, а не с тобой.

— Брось, малый. Будь другом. Вали отсюда к черту.

Человек в клетчатом костюме вошел с улицы, когда Отто, сжимая свернутый в правой руке «Могут ли уродцы заниматься любовью», вышел из бара в вестибюль отеля.

— Хочешь купить снимки?

— Снимки? спросил, поворачиваясь, Отто.

— Девушки, знаешь?

— Только девушки?

— Ага, а что такое, ты педик? Он начал запихивать обратно в конверт снимки, которые наполовину продемонстрировал, сплетения белых конечностей.

— А я вас не знаю? Отто уставился на молодого человека — шляпа на затылке, потухший сигаретный окурок в уголке рта. — Ты меня не знаешь, дружок, быстро сказал молодой человек. — Ты меня не знаешь. Так надо или нет.

— Давай посмотрим.

— А что случилось, не доверяешь? Не могу же я их здесь доставать. Бакс за пачку.

— Ладно, вот. Вот. Отто протянул ему один доллар.

В мужском туалете он открыл конверт. Хлопнул дверью, заходя, матрос, и Отто ушел в кабинку. Уставился на первую фотографию; а потом сел, так и уставившись. Перевернул ее и просмотрел все, с дрожащими на глянцевых поверхностях пальцами, глядел на каждую быстро, узнавая лицо, не в силах удержать в осознании всю фигуру, выхватывая детали, незнакомое кресло из клена, на котором она сидела, свернувшись, жалюзи, обои, рисунок на обивке кресла, ее ногти, морщины костяшек, неровная вмятинка пупка и две полные кляксы, набухающие навстречу зрителю, подробные пятна на просторе кожи, очерчивающие ее, но неспособные оживить в любой разновидности позы и обнажения, препятствия, о которые спотыкался глаз, обводя затененную белизну в безмолвной мании поиска, которая приводила Отто, беспомощного, к ее лицу и бросала там, прикованного к губам, что стигматизировали его голод, прикованного к глазам, что его знали — и не двигались.

В уши ему ударила тишина, он таращился на запятнанные надписи, ВНИМАНИЕ! ВСЕ ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ ПРОФИЛАКТИЧЕСКИЕ ТРУБКИ… НЕ ГИГИЕНИ… НАСТОЯЩИЕ! на металлической двери перед ним, только сейчас, когда звуки прекратились, заметив, что матроса тошнило в раковину.

— Эй, выходи, хочешь в зад?

Он сидел, парализованный тишиной, вдруг похолодевший, двигаясь едва заметно, дрожа. Металлическая дверь перед ним грохнула, загремела на щеколде. — Эй, выходи давай, ты там чем занят, свинину свою гоняешь?

Грохнула другая дверь.

— Ну все, матросик. Будь другом. Проваливай отсюда к черту.

Это он слышал; и слышал шарканье по кафельному полу; и, прислушиваясь, не слышал ничего.

На улице он помедлил, когда с одной стороны к нему двинулись двое мужчин, с другой — женщина. Она шла медленно, глядя на него вроде бы с беспечным интересом, оценивающим видом.

— Прошу прощения, сказал он. Она остановилась. — Вы… вы…

— Снять