Распознавания - Уильям Томас Гэддис

ее изо рта. Она прилипла к губам, и уголек обжег пальцы, когда те соскользнули. Сигарета упала на землю, нижняя губа дрогнула в этот миг утраты контроля над ней, правая рука поднялась сжатой, а левая позади уронила перчатку. — Но здесь, сорвался он, — можешь ты идти рядом, когда я с тобой разговариваю, а не…

— Самоубийство!

Они приближались к ступеням львиного павильона, минуя толстушку на скамье с двумя книгами на коленях, одной — аляповатой, но закрытой, «День с Папой Римским»{352}, другой — открытой, «Первые уроки итальянского». Рукой, несущей две невзрачных жемчужины на тонкой полоске золота, почти погрузившейся в плоть, она поводила эмалевым ногтем по странице, а потом утирала нос, каждый раз складывая одноразовую салфетку пополам, пока не сжимала уже только влажный комок, складывая позади него слова, mi piace[192], губами, — ми пьячи, ми пьячи…

Три маленьких девочки только что уступили громогласным пожеланиям самой младшей и купили воздушный шарик.

— Уже, разумеется, отмечалось, что мысль о самоубийстве помогла многим в скверные времена. Ницше, если не ошибаюсь…

— Самоубийство? это? Значит, думаешь, будто есть только одно «я»? что это не убийство? не ближе к убийству? это, слушай…

На подходе к двери морщины на веках Бэзила Валентайна и вокруг них стали заметней, когда он взглянул на обращенное к нему тревожное лицо; и, будучи перенесенной из профиля в улыбчивое двуличие анфас, сила словно иссякла, излившись через узкий подбородок. — Все может быть не так уж и просто, знаешь ли. Это твое так называемое убийство, сказал он. — Это совлечение ветхого человека?

Ребенок, стоящий на карауле у дверей, показал на удивительно симметричную собачью какашку на тротуаре. — Гляньте, что сделала собачка! сказал ребенок с беспримесным восхищением.

— С дороги, рявкнул Валентайн и отодвинул ребенка твердой узкой ногой. Войдем? спросил он, все еще улыбаясь, отступив на шаг придержать дверь.

Зал заполнялся шумом с противоположного конца, стоном, который надломился в приглушенный крик, расслабился в надрывный всхлип, повторился, повторился, прерванный шипением и плевком. Звери двигались по клеткам в неусидчивых узорах своих жизней, чтобы поворачивать голову в одном направлении, когда проходили мимо, перед решеткой, и обратно, возвращаясь; выступавшие вперед тигры шли на прутья с таким видом, будто пройдут их насквозь. Некоторые звери не двигались. Черная пантера в клетке на середине павильона стояла и смотрела, неподвижная, не считая черного хвоста, чей вьющийся кончик чуть-чуть не подметал пол. Другие леопарды сидели в ожидании, наблюдали; альбинос с розовыми глазами. Лев лежал — архетип покоя выдержанной бдительности, с протянутыми перед собой лапами. Галдеж не смолкал, оставляя классово несмущенными только двух обезьян, в клетке на середине павильона вдоль одной стороны.

— И ты же не ненавидишь Брауна, верно? внезапно спросил Бэзил Валентайн. — За то, что он с тобой сделал.

— Брауна? ненавидеть? за то, что он со мной сделал?

— Я должен попросить тебя об услуге, — продолжил Валентайн так, словно на его вопрос уже ответили.

— Тот Патинир? Я помню. Думаешь, не помню, но я помню.

— Нет. Кое-что еще, начал Валентайн тоном и свежим, и непринужденным. — Stabat Mater? Что ты планируешь с…

— Она?., похоронить и жениться, ведь, в конце концов, она…

— Нет-нет. Та картина, последняя, над которой ты работал.

— А что?

— Что ж, если ты и в самом деле, как говоришь, со всем покончил, я… подумал, что хотел бы ее получить. А что случилось?

— Ты? Да, я же тебе говорил, как хрупки ситуации! Каждый миг перестраивает прошлое. Ты? хочешь ее?

— Если подаришь мне как… другу, как одолжение старому другу? Валентайн положил руку ему на плечо, но он отвернулся.

— Там все уничтожено. Я все сжег, все бросил в камин и спалил.

— Но не это? не ту картину?

— Почему нет? требовательно спросил он, поворачиваясь.

— Если она, как ты сказал, становилась… не ван Эйком, а тем, что хотел ты?

— Что хотел я? прошептал он и содрогнулся. Стоны с другого конца возросли над ломаным эхо человеческих голосов.

— Лицо, сказал Валентайн. — Тот… упрек на лице, мне показалось, он так прекрасен. Затем Валентайн почувствовал, как стиснули его запястье.

— Да, упрек! Точно, ты понимаешь?

Они добрались до середины рядов клеток.

— Ого вы гляньте как он это делает, сказал мальчик перед клеткой с обезьянами.

— Это она… и гляньте, как она это ест, наклонилась и ест. Какофония нарастала. В последней клетке справа были, как оказалось, две пумы. По соседству с ними, отделенная металлической стенкой, белая африканская львица протирала прутья своей клетки, шла в конец и возвращалась вокруг древесного ствола посередине, разодранного ее когтями и зубами. Ее хвост вился то в одну сторону, то в другую, и она изогнулась, чтобы оголить зубы и щелкнуть на него пастью, не сбиваясь с шага, когда разразились вопли в соседней клетке. — Ну, ну, ну, все хорошо, красотка ты моя, да, поди сюды, все сегодня скушаешь? наешься до хвоста? Да… ну ну ну… сказала женщина перед клеткой, остроносая, с избытком макияжа, она протягивала тощую руку с жалким камешком — львице.

— Слушай. Теперь ты понимаешь, почему это важно?

Столько же потрясенный пронзившей его улыбкой, сколько вцепившейся в запястье хваткой, Валентайн пятился. Стоило его руке напрячься, как та рискнувшая ладонь ее отпустила, но улыбка все упорствовала; и Валентайн спросил, — Почему что важно?

— Да, подчистить все это, эти… те фрагменты, если мне не поверят. Ты тоже это видел, в том лице? Глаза смотрят в сторону, глаза не смотрят на тебя, но прощение, но… милость? Да, но даже в этом — упрек. Если ты тоже это видел, упрек? Тогда ты понимаешь, правда же. Как я себя чувствовал со времен того сна? Семь грехов, когда они пришли для исповеди, и прощения? Второй сон, не помню первый, но второй, он просыпается, но засыпает снова во время молитв, и там проповедует Разум, «поле, полное народа»?{353} И один за другим, Superbia, Invidia…

— Черт возьми!..

— Что?

— Где-то обронил перчатку, сказал Валентайн тоном, прошившим вопль пумы. Перед ним выступала львица, с головой опущенной и повернутой в сторону, дожидаясь, когда и он появится в ее поле зрения. Затем их глаза встретились, и, не отворачиваясь от нее так же, как она — от него, проходя мимо прутьев, он добавил, — Брось, что все это…

— Я тебе расскажу, слушай. Когда я уехал, я грезился, то есть грезил, я видел, кажется, два сна, но первый, первый я не помню. Но другой, сидя навытяжку в кресле, вроде бы? И там была