Распознавания - Уильям Томас Гэддис

дальше? Сперва Шабтай Цви, теперь Летучий Голландец? Послушай-ка меня, продолжил он, резко понизив голос, — эта утраченная невинность, которую ты так неистово пытаешься вернуть, она уходит в прошлое еще дальше, знаешь ли. А эта мысль, будто ты можешь разом все исправить… инфантильна. Я знаю Брауна, конечно знаю, и знаю, что так для тебя продолжаться не может. Но вот ты и я, мой дорогой друг…

Ломаные крики из соседней клетки уже прекратились, сменившись пыхтением и стонами.

— Что! Ты и я — что!

— Послушай-ка меня, сказал Бэзил Валентайн, внезапно смыкая хватку на вновь пойманном запястье, не отрывая взгляда от глаз львицы. — Ты помнишь, как я тебе рассказывал, что боги могут научить лишь одному секрету? Ни тот ни другой не смотрели друг на друга. Блондинка за плечом Валентайна потянулась к прибежавшему к ней ребенку. Теперь она склонилась, слушала, в натянувшейся юбке, пиджаке, переполненном весом ее груди, с лицом, живым от внимания. — Они правда дрались? спросила она, все еще склоненная над ребенком, влекомая за руку к соседней клетке, где были пумы, с тем тоном в голосе, что дети принимают за благоговение и радуются возможности потрясти невинность тех, кто внушает благоговение им.

— Этот секрет, ты помнишь? сказал Бэзил Валентайн, все еще крепко держа его и все еще глядя в клетку львицы. — Чему Вотан научил сына? единственный секрет, который стоит иметь?

— Но как они дрались?

— Способность обойтись без счастья{357}, сказал Бэзил Валентайн.

— Видишь? сказал ребенок. Она увидела. Притянула ребенка к себе, быстро оглянулась на другие лица перед клеткой с пумами. Все были мужскими. Все мгновенно обратили внимание на ее вскинутое лицо, заметили ее темные глаза, один — с улыбкой, другой ухмыльнулся с глубоким пониманием, пока в поисках спасения она не обнаружила, что смотрит в глаза, встреченные минутой ранее, глаза, привлеченные к ней не этим мигом прицеливания, а не сводящие с нее взгляда, глаза, что не давали никакого ответа. А потому она продолжала смотреть на него, пока он стоял в хватке Валентайна, на миг найдя в нем убежище, где могла оправиться после столь внезапного нападения, в глазах, что не делились ничем, не узнавали ничего, не обвиняли ее ни в чем: но мгновения прошли и, оправившись, она принялась нащупывать пути к бегству. Но это отсутствие реакции удержало ее, это отсутствие понимания — пристанище не больше, чем раскрытые глаза мертвеца, это отрицание — не убежище от стыда, а западня, из которой стыд кричал о праве на жизнь. Она сжала ребенка за плечо, как лезущий из ямы вцепляется в опору, и обернулась, уставившись в клетку с пумами, раскрасневшись лицом и шеей и — хотя о том не знал никто, кроме нее, — до самой лощинки грудей.

Солнце виднелось, белое, в небе, не намекавшем ни на что дурное ни в чем, кроме своего мимолетного соседства. Толстушка следовала за светом, пересев со своего остывшего места рядом с морскими котиками на другое, лицом к солнцу, хотя так высоко она не заглядывала — не поднимала взгляд выше проходящих мимо талий или лиц детей, проговаривая позади своего сырого комка. — Фрерра джакка, фрерра джакка, дормей-ву? пела одна. — Что это? спросила младшая. — Соней малатина, соней малатина..?{358} — Что это значит? спросила младшая, и из ее пальцев ускользнула нитка воздушного шарика. — Это ниче не значит дурочка это французский, и ты смотри уже потеряла шарик.

Насколько старым мог бы показаться Валентайн тому, кто разделил с ним жестокие знакомства юности. Или же на такие мгновения близости способны лишь незнакомцы? на такие мгновения, которые те, кто их знает, кто от них настрадался, не могут вообразить, — слишком уж долго искали собственное отражение в замыленности знакомого. Так толстушка, произнося — грот-ци, грот-си…[193] за своим сырым комком, подняла взгляд, словно в тот миг могла познать историю каждой морщинки у глаз Валентайна, но только не успела ее закрепить, не успела закрепить нигде, даже в своей собственной истории; или же закрепить в предвидении: не магию, не искусство, но всего-то историю до того, как она случилась: возраст в виде не лишь достижения, а в осуществлении, переживании того, что будет пережито, возраст, осознающий себя, заслуживающий себя в это мгновение и затем пропадающий. И вот все, что она могла бы сказать, если бы ее перебили мгновением позже, удивленную? возмущенную? выговаривающую — гротт-си, могла бы ответить, скорее всего, только: — Каким он тогда выглядел старым, когда бросил ту серую перчатку в урну для сигарет на выходе из дома с кошками.

— И что теперь? солнце? Жрец Митры, верно? Брось, мой дорогой друг, я тебе расскажу, почему проиграл митраизм, величайший соперник христианства. А проиграл он, потому что ему недоставало централизации. Он распространился по всей стране с римскими легионами, но христианство было городской религией, а вся власть — в городах, не забывай. И как ты говорил? Проклятие человека — его личное проклятое дело? А это неправда, знаешь ли. Неправда. Что там, святые небеса, взять хоть это твое самоубийство? Что, значит, как Хрисипп? кормить осла фигами и вином, умереть от смеха? Гляди! гляди, там, в небе, где оно еще синее, та линия? Белая линия, что прочертил самолет, видишь? как ветер растрепал ее, словно веревку в потоке воды? да, человек в небесном море, а? спустился, чтобы отвязать ее, на самое дно, и его нашли мертвым, словно утонувшим. Эта… твоя пелагийская атмосфера, знаешь ли. Убийство, верно? Как там сказал Паскаль, мы не меньше отличаемся от себя самих, чем от других?..{359} нет, но это был Монтень верно. Он чуть склонился, прокладывая путь по лестнице наверх, на улицу. На углу остановились трое детей, чтобы посмотреть на оленя, подвешенного за задние ноги, чтобы сказать, — Гляньте, куда ему вставили бумажный цветок!

По кварталу приближались две женщины. — И я просто сама не своя после «Замка Морро»{360}… сказала высокая и рассмеялась. — И я бы хотела, но не могу, эта отвратительная коктейльная вечеринка сегодня вечером, мой муж должен пойти, он ее редактор, а я — его жена. В этом году опять пропустим Фестиваль нарциссов на Гавайях, я ему сказала, нам уже впору просто проводить свой…

Руки Бэзила Валентайна сжимались глубоко в карманах пальто. — А теперь? турецкая баня? пробормотал он. — Что ж не волнуйся о фрагментах, сегодня вечером я буду там, буду у Брауна. И он поднял взгляд, словно следя за чем-то