Распознавания - Уильям Томас Гэддис

пока он подходил к своей двери — и запертым свидетелям, желающим подтвердить его показания. С ключом наполовину в замке он замер, прислушался и панически заторопился, тряс дверь, чтобы скорей открыть и протиснуться, ударить по выключателю и потянуться к трубке, которую мистер Пивнер схватил и вскинул так быстро, что попал себе в глаз. — Алло? алло? Он услышал тот звук терпеливого отсутствия, что зовется «гудком». — Алло? алло, оператор? Его рука дрожала над наборным диском: он провернул его до конца:

(— Номер, по которому вы звоните, по-жалуйста.)

— Оператор? О, это не… Простите, мне показалось, я слышал звонок.

Двигаясь медленнее, он вернулся в прихожую снять шляпу и пальто, забрать газету. Положил ее на стол рядом со стулом, включил радио и пошел в ванную.

Вернулся со своим лекарством и шприцем, помедлил, чтобы сменить волну на радио, просто чтобы сменить, и вернулся в кресло расслабиться до того состояния духовной бездеятельности, что звал досугом.

Потом ее глаза встретились с его, тоскливо глядя на мистера Пивнера с грубой газетной репродукции, где она терпеливо стояла в длинных белых чулках; и мистер Пивнер впал в замешательство, словно его внезапно вернули классическим народам дохристианских времен, от чьих дат, уменьшавшихся по прошествии времени, у него всегда было ощущение, что они жили задом наперед. Он взял газету, и его глаза машинально пробежали по статье о маленькой испанской девочке, которую скоро канонизируют, тогда как разум копался, в поисках узнавания, в своем богатстве уже не считавшихся новостями побед и поражений. Он перевернул странницу и увидел заголовок об автобусе, упавшем в чилийскую пропасть, убив одного американца и одиннадцать местных, прежде чем осознал, что это старая газета, и для уверенности посмотрел на дату. Быстро сложил листок и сунул в корзину для бумаг за спиной. Нашел газету, которую принес только что, и откинулся на спинку кресла со вздохом — усталым звуком, выдающим подозрение — если бы он помедлил, чтобы это осознать, — что если зла довольно на день, то довольно и на место{365}. Ведь он не знал, что в том регионе Чили, где сорвался автобус, великих бедствий не происходило с девятнадцатого века, когда обрушение горящей церкви оставило сотням пострадавших семей довольно горя на десятилетия; а этих новых и внезапных одиннадцати смертей хватало для оплакивания еще на годы, оплакивания глубоко прочувствованного без публичности, осознанного в полном праве как страдание и гибель, не страшась измора мировых трагедий, циркулирующих где-то еще, в месте, что когда-то было — хотя в Чили по-прежнему и осталось — гектарами зеленых деревьев.

Если можете считать, можете и рисовать… прочитал мистер Пивнер рекламу в вечерней газете. Новые темы для вашей коллекции «Нарисуй Сам»…

и его губа поджалась в тике, находившем от усталости: ведь над этим творческим предложением нависал призрак его пенсии. — Да, даже если у вас ноль творческих талантов, вы все равно можете украсить свой дом от стены до стены красивыми картинами и с полным правом сказать: „Я сделал их сам“».

Играл Рождественский концерт Франческо Манфредини, приближаясь к развязке в последнем акте, только чтобы резко оборваться в пользу голоса — голоса, нагруженного вязкими паузами искренности, что прикидывался последним актом прерванного концерта с такой самоуверенностью, будто за эти минуты музыки слушатель ощутил — не скуку, но одиночество, даже тревогу, что его на слишком долгий срок предоставили соблазну некоторой возможности красоты. Выделяя уверенным повторением название продукта, которое отличалось тем, что не было словом ни на одном языке мира, голос пришел на помощь слушателю, такой липко неотразимый, вязко членораздельный.

«Просто рисуйте по распланированному пронумерованному полотну заранее смешанными пронумерованными красками. Если умеете считать, просто не сможете ошибиться…» читал мистер Пивнер, прежде чем перевернуть страницу, это разумное воззвание, уже клюя носом над своей пенсией от средств, ставших для него единственно закономерной целью. И все же взывали они к нему; и рука опустилась в карман, где лежало отчеканенное в оправдании прошлое (его собственное, ибо никаких других не было).

Уже на остатках внимания он заметил, что «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» вышло от Бирманского общества переводчиков и что У Ну (Такин Ну) надеялся на новые книги, чтобы его нация не «оставалась в стазисе невежества… Для всех нас это в самом деле вопрос жизни и смерти». Его глаза медленно закрылись; и, подумав, он прижал руку к своему транссудирующему сердцу, радуясь хотя бы узнаванию и знакомству, защите от Разума — и крикам нищенствующего Прошлого.

Когда зазвонили в дверь; мистер Пивнер бешено вскинулся, схватил трубку. — Алло? алло? Снова зазвонили в дверь. — О… простите, сказал он на звук терпеливого отсутствия, — я подумал…

Он принял большую посылку у курьера, фигуры с безумным взглядом и вдвое старше его, молча стоявшей и ждавшей чего-то больше, чем слов благодарности. — Мне? Пивнеру? Это адресовано мне? О, я… подождите, — сказал он без необходимости, — вот… Вынул из кармана четвертак, принятый с бурчаньем. Когда старик отвернулся, мистер Пивнер остановился, уставившись на посылку, и воскликнул, — Подождите! Вот, я… с Рождеством. Он вручил пятьдесят центов.

Халат оказался великоват. И тем не менее рисунок был так консервативен, а ткань — такой тонкой, что неудачный размер выглядел скорее признаком роскоши, нежели намеренным недоумием со стороны дарителя; также это по-своему выделяло посылку как подарок, ведь покупай мистер Пивнер его сам, подобрал бы впору. По этой причине любые соображения об обмене оставили его разум сразу же, как возникли. На карточке говорилось просто, «Счастливого Рождества от Отто».

И хоть он удивился, когда осознал, удивительно ли, что мистер Пивнер, чей мир был последовательностью бессвязных образов, жизнь — процессией лиц на улице, отражавших его собственную анонимность, и лиц в прессе, разделявших мгновения сильнейшей интимности, удивительно ли, что, не успел он опомниться, как взмолился о близости — и обнаружил, что смотрит на изображение Эдди Зефника, когда сел, обводя кончиком пальца мелкие рубчики шерстяного чаллиса, наброшенного на колено.

Надев халат, мистер Пивнер встал. Огляделся, поискал, чем себя занять, — чем-нибудь, что, если делать это в халате, утвердит халат его собственностью. Первым он заметил, на фотоальбоме, свой шприц. Взял, отметил себе, что собирался заправить новую иглу, и пошел за ней в спальню. Выдвинул маленький верхний ящик; и, когда доставал иглу, глаз кольнул тусклый блеск золота. Он поднял часы за цепочку, поболтал перед тем, как открыть. Нажал ладонью на заводную головку и поймал крышку на пружине кончиками пальцев. Потом замер, глядя на этот неизменившийся сдержанный