Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Как он так покраснел?

— Он до самого низа красный. Я проверял.

— Ну и как он таким стал?

— Ты и скажи, это же твой папа доктор.

Будьте же исполнители слова, а не слышатели только?{363}, говорила освещенная табличка за ними. В витрине стояла большая непереплетенная книга, чьи разлинованные страницы были исписаны убористым витиеватым почерком. Рядом с ней табличка говорила, Миссис Гилле/15 лет/ переписывала библию // Эта Библия / была подарена / ее сыну / на Рождество. Там же находилась фотография миссис Уильям Гилле, Нью-Йорк, и ее вручную переписанной библии.

— Ты сдал оказание первой помощи, Морис?

— Со знаком отличия.

— Что скажешь?

— Искусственное дыхание?

— Ясно. За ноги его и переворачивайте.

— Не перекатывается. Большой такой.

— Переворачивайте.

Они отступили, когда туша перекатилась и ее нос уперся в асфальт.

— Возьмите лицо в руки, вот так.

— Ладно. Полазь на него.

— Сам полазь на него.

— Я полезу.

— Оба полезем.

— Ладно. Готов? Раз два три давай…

— Уххх

— два, три… толкай, два три… толкай,

— Миленькие маленькие мальчики.

— Он разговаривает. Он что-то сказал.

— Схватил меня за коленку.

— Миленькие маленькие мальчики.

Полиция тоже была занята столь же серьезными, хоть и менее организованными поисками. На станции метро IRT-ВМТ{364} «Четырнадцатая улица» их поиски коснулись Анны. Полицейская передала эту кочевую прачку более сильной руке закона.

— Хоть бы дали прополоскать, сказала Анна с ноткой высокомерия в голосе, собирая мокрое белье под мышку. Ранее она ходила проведать Стэнли. Стучалась в дверь, но его не было. Когда она обошла дом и всмотрелась за прутья решетки в грязное окно, все, что разглядела, было в порядке — в том немом терпеливом порядке брошенных вещей. Она разглядела картину собора в Фенеструле, кипы бумаги — палимпсесты слева, нетронутые справа, по двенадцать пустых нотных станов на странице, уже посвященных, но не ей, осознала она, и ей стало больно и холодно, словно именно холод все и раскрыл Анне до конца. Всматриваясь, она видела все, даже часть кровати, достаточно, чтобы убедиться, что и та пуста. На самом деле она не видела в комнате Стэнли только распятье, потому что оно висело над кроватью, рядом с окном.

Эта добровольная настойчивость окончательности была столь вездесуща, что в тех случаях, что вроде бы сопротивлялись, вторгался элемент, который было бы слишком легко назвать роковым, местами он вторгался откровенно грубо и неуклюже, словно самой раздосадованной судьбе уже надоело тянуть резину; а местами — лишь льстивой рукой сотрудничества.

Мать Стэнли, которая весь переезд хлопотала о своем имуществе, перевели в палату на первом этаже большой муниципальной больницы. После визита Стэнли медсестры могли бы заметить, что в ее голосе слышится что-то больше обычной тревожности, от чего ее требования усугубились до намека, что новой возможности разлучить мать с сыном уже не представится. Принесли ли ее аппендикс? ее гланды? ее отрезанную конечность… и ее зубы?

Челюсть положили в чистый стакан на прикроватном столике, где медсестра, провожая врача взглядом, налила в стакан, не пролив ни капли, не тот раствор и оставила престарелую пациентку взирать на эту подводную химеру. Мать Стэнли взирала. Та двигалась тихо, подвешенная, словно таяла у нее на глазах. Мать Стэнли с силой потерла глаза костяшками размером с орехи и посмотрела опять. Шамкая проклятья исчерпавшей себя геронтологии, она уснула.

Проснулась она от собственной отрыжки, подтянула к себе три конечности, испуганная. Что случилось? Она посмотрела в стакан. В стакане не было ничего, кроме безмятежного чистого раствора с легким розовым осадком на дне. Это было уже слишком. Нужно попасть туда, куда она отправлялась, пока еще оставалось время.

Кто, кроме священника, покойного вот уже тысячу лет, мог прочитать слова, что появлялись на остатках ее губ, когда она без церемоний шла через палату, двигаясь, словно вдохновленная судорожными порывами ветра, невесомая, как парус без корабля, к подоконнику. Рама поднялась так легко; штора втянулась, как выстрел. Щипцы сдвинулись, заиграла музыка, и мать Стэнли перекрестилась — кошмар девушки, которой она была два поколения назад, подбежать к кромке воды и замереть на бездыханное мгновение, дабы восхвалить свое спасение перед тем, как нырнуть в окно.

Замершая внизу, тьма разворачивалась наверх, пронзенная огнями на каждой точке восхождения, пока не зависала над городом, пришпиленная. Над и под землей он спешил домой.

На ходу губы мистера Пивнера двигались. Возможно, это движение и придавало ему, как сезонные украшения — рябому лицу города, то напряженное ощущение действительного осознания, действительного уже не в противоположность мнимому, но теперь — в резком сгущении необходимости, действительного уже не в противоположность искусственному, или, как в юриспруденции, в противоположность личному, или, как в философии, отличному от идеала, или как действительное число в математике, у которого нет воображаемой части, но действительного в готовности принять те противоположности, что сделали его определение возможным и тем самым, уже получив определение, способным разрешить парадокс в то мгновение, когда маска и лицо становятся едины, — вечное мгновение картезианского Бога, Который может сделать круг квадратом.

Монолог мистера Пивнера не был ни тарабарщиной, ни рассеянным бормотанием. Отчетливым, пускай и неслышным голосом он называл каждое свое движение. Было трудно понять (а ему самому — сказать), то ли он тщательно готовил объяснение, то ли правда представлял себя перед Судом, куда его призвали отчитаться за все свои движения. Что некогда было нервной склонностью, стало строгой практикой; так на него могли повлиять недавние часы, когда он пострадал от рук полиции, допрос, который, по меркам почти всех, кто прошел в тот день через отделение, был безразличной, даже утомительной процедурой, особенно в свете их собственных применявшихся и вновь замеченных талантов. Для мистера Пивнера все вышло ровно наоборот; и, пожалуй, именно эта безжалостная скука, с которой его пленители обращались с ним, эта незаинтересованная манера, с которой его преследовала их неотступность, донесли сильнее всего его безличное существование в мире. Из-за их допроса он начал видеть себя способным почти на что угодно, тем, за кем стоит присматривать, кого стоит винить во множестве щекотливых происшествий, что складывались в биографию города, за чьим бурным дневником он привык следить в газетах.

Он посмотрел на наручные часы, опустил их, пока губы продолжали шевелиться, и резко поднял вновь, сперва — к глазам, потом — к уху, и пошел быстрее. Купил газету, свернул за свой угол, и только когда поднимался, неподвижно, в лифте, его губы остановились, завершили отчет перед Судом,