Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Впереди трое детей приблизились к фигуре, распластанной на тротуаре, и маленький мальчик на трехколесном велосипеде ее объехал. — Что это? спросила младшая. — Человек, а на что похоже? — Похоже на Санни-Клауса. Его одежда, это будто был костюм Санни-Клауса, да? — Какой же это Санни-Клаус? У него даж белой бороды нету. — Но она у этого растет.

Взгляд Валентайна был не таким уж твердым: он поднимал его примерно каждые три шага с пустым удивлением человека, взглянувшего на зеркало, обычно висевшее при входе в комнату, а встретившего пустую стену. — В Филиппах? пробормотал он. — Да… Тебя готов я при Филиппах встретить{361}. Как небо, его глаза оставались ясными, но (возможно, из-за неба позади него) потемнели, равномерно, приобретя жесткую прочность и долговечную текстуру серого цвета, как и само небо, что можно было бы заметить, посмотрев на них обоих.

Высокая женщина повернула свою подругу в дверь перед распластанной на тротуаре у ее дома фигурой с небритым подбородком, — И прямо под окном столовой, прямо здесь, заметила она вслух, — перед Богом и народом. Она чуть не споткнулась о ребенка на трехколесном велосипеде, но схватилась за поручень и спустилась по лестнице, чтобы сказать, — Муж говорит, сейчас надо быть осторожнее, к обеду, сейчас большинство и прыгает, когда на улицах полно людей, прыгают ради публичности.

Небо над ней потемнело. На него она не взглянула, а зашла, глядя на собственную руку, элегантно возложенную на мех подруги; а за ней, снаружи, трехколесный велосипед вил круги все уже и уже, пока его наездник смотрел через левое плечо, как близко от пальцев на тротуаре может пройти заднее колесо.

К вечеру пошел снег.

Снежинки были маленькими, неслись ни с одной стороны, ни с другой, но и не падали прямо на землю, а наполняли воздух нескончаемым движением.

Микки Маус показывал десять минут четвертого.

Первое, что она увидела, войдя в квартиру, — неестественное сияние лампы для загара. Тут Агнес Дей остановилась, все еще с ключами в руке, словно хотела во всей полноте оценить напасть перед ней, что становилась все хуже секунда за секундой, колебалась в раздумьях о том, что бы случилось, если бы она не пришла; даже, возможно, о том, что еще есть время уйти, так же тихо, как вошла, обратно в преображающую погоду: но она не успела удержать эту возможность, чтобы ее изучить и обнаружить одно из тех смертных потрясений, с которыми жизнь изредка дарует нам возможность сбросить оковы обстоятельств, сплетенные с такой заботой, и двинуться по любой из тысяч альтернативных траекторий, среди которых, как иголка в стоге сена, лежит реальная: но привычка предает нас, как предала Агнес Дей. Она положила руку на плечо Шведа и кашлянула.

— Ооооойойй… что… что…

— Сколько ты спишь под этой штукой?

— А который нас?

— Почти четыре, сказала она и наконец выключила лампу.

— О Боже, Боже, я уже здесь… ооооох… что мне делать?., взвыл Швед.

— У меня есть масло. Я принесу масло.

Так она и сделала. — Я умру… услышала она минуту спустя из вам ной, когда он обмазывался. — Как так могло получиться? Только поено трите на меня!..

Вместо этого она отвернулась, сказала, — Я бы хотела, чтобы ты… Но отвернулась вовремя и осеклась, закусив губу, с глазами, застывшими на том же уровне (на настольной лампе), словно она не могла их поднять.

— Детка. Де-тка! Оооооооооо.

— Я бы хотела, чтобы ты что-нибудь накинул, сказала она, оправив шись, поднимая глаза и снова закусив губу, потому что это чуть не повторилось: она чуть не сказала такое, о чем и сама не знала, что хотела сказать, вместо того, что действительно имела в виду; прямо как сегодня в офисе, когда Агнес хотела спросить, Ты католичка?., и вдруг услышала собственный голос, требующий ответа на вопрос, Ты веришь в Бога? Швед вернулся в ванную. Агнес Дей села, открыла единственное дожидавшееся ее письмо. Прочитала,

Мадам… Ваше заявление о садизме и жестокости в наше отделение, сделанное во вторник, 20 декабря, 10:17, привело к ошибочному аресту, ответственность за который можете понести вы. Обвиняемый вами доктор Вайсгалл наказывал дочь, а в этом случае, если нет травм, посторонние не обязаны вмешиваться. Дело закрыто, но мы считаем своим долгом предупредить, что если в будущем вы решите обвинить кого-то в преступных действиях, то перед заявлением в полицию тщательно ознакомьтесь с фактами. Также мы считаем своим долгом предупредить, что доктор Вайсгалл может счесть вас причиной его неправомерного ареста и любые будущие действия между вами и пострадавшей стороной…

— Детка кто прислал тебе ро-зы? Появился Швед, в одежде.

Агнес подняла взгляд. Хмыкнула, чуть не ответила, и прикусила губу на резко торчащем слоге. Потом зазвенел ее телефон. — Что? сказала она в него, растерянная. — Алло?..

(— Алло, миссис Дей?

— Детка мне нужен врач.

— Да, что такое? кто это?

(— Прости, это Стэнли и, кажется, я однажды оставил у тебя дома очки, и когда бы я мог… как…

— Не хочу так сбегать, детка, но я позвоню — видимо, из больницы, но нельзя же мне в больницу в сочельник…

— Стэнли, Стэнли, я… Я так рада, что ты позвонил. Да, я их нашла. Я нашла твои очки, Стэнли. Но меня сейчас не будет дома, я скоро иду на вечеринку. Но можешь прийти туда? Мы можем встретиться там?

(— Но у меня болит зуб, но да, ладно, я ненадолго зайду, но потом мне надо в новую больницу, куда перевели мою мать…)

— Да вот, вот адрес… Она прочитала ему вслух; и прошла почти полная минута после того, как она повесила трубку и села, уставившись на только что пришедшее письмо, прежде чем подняла глаза и осознала, что осталась одна.

Тут же она взяла ручку и бумагу и начала писать. «Дорогой доктор Вайсгалл. Словами не передать, как я раскаиваюсь в недавней ошибке. Как мне объясниться, чтобы вы меня простили? Жизнь женщины — не…» Она остановилась и перечитала; как будет перечитывать снова, и снова, пока письмо на краю корзины для бумаг не будет начинаться так: «Дорогой доктор Вайсгалл. Возможно, еще не поздно осознать, что мы никогда не расплачиваемся за свои ошибки. Мы расплачиваемся за ошибки других, и они…» А письмо, спорхнувшее на пол, так: «Сэр. Надеюсь, вы достаточно разумны, чтобы отличать вульгарный поступок из подлости и мести, на который, знает Бог, у меня не было причин, и поступок гражданина и человека, который делает то, что считает…» когда она решила