Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Нет. Нет, я не шучу. Кто скажет, что произошло? Как же, у нас есть движение и удивление, движение, удивление и распознавание, снова и снова но… кто знает, что произошло? Что произошло, когда зарезали Карно? Как же, человек забрался в карету и воткнул нож ему в живот, и никто бы об этом не узнал, если бы он не задержался крикнуть «Vive l’anarchie»[190]. Все наши ситуации так хрупки, понимаешь? Если я встречу тебя, случайно? в дверях? или приду по приглашению, на коктейль? или по аккуратно подстроенной оказии? Даже это. Неважно, ты поймешь. Они крайне хрупки. И все это… все это…

Перед Бэзилом Валентайном, когда он остановился снять перчатки перед лестницей, взмахнули рукой. Все это тянулось вот уже несколько минут, и Валентайн был очевидно раздражен. Разумеется, он знал о смехотворной оплошности анархиста Казерио после убийства президента Франции, полвека назад, образ, что теперь осаждал его со всей живой настойчивостью тех малозначительных подробностей, которые кишат в памяти, когда в ней копаются в поисках беды столь тревожной или столь позорной, что память ничего не желает выдавать сознанию, покуда ее не разрыхлит время, чтобы чудовищность поступка можно было оценить на расстоянии и с этого расстояния сбросить со счетов. Бэзил Валентайн снял перчатки и недолго постоял, глядя на свои руки там, в начале лестницы, будто восстанавливая то, что скрывали перчатки, и проверяя левую руку, которую он положил на правую с проблеском золотой печатки на солнце. Затем, сжав серые перчатки за спиной, он спустился.

— Ты видел вчера ночью луну?

— Не сказал бы, что обратил внимание, ответил Валентайн; выглядел он довольно старым; хотя в профиль его лицо сохраняло силу, обостренную теперь глубокими раздумьями, отраженными в голосе.

— Да, в последней четверти. Лунный серп.

Они прошли рядом с бассейном морских котиков в центре зоопарка, и тут дорогу им загородила девочка полутора лет, которая уставилась на Бэзила Валентайна, а тот снова задержался, чтобы достать пачку сигарет «Вирджиния». Девочка была без шапки, с мокрым носом, из ее штанины методично капало.

— Ну-ну… выпалил Валентайн, поднимая глаза. — Я бы на твоем месте это не трогал. Он предложил отвлекающую сигарету.

— Трогать ее! Но она очаровательна! И роза?..

— Никогда не знаешь, что там у них в волосах, и мне даже, не хочется думать, где она раздобыла цветок. Его не спасти, дай ей его доесть и уйдем. Валентайн отвернулся, не оглядываясь на подтекающую фигуру, которая, жуя лепесток розы, повернулась, проводив его отступление взглядом. Его попытка казаться добродушным пронизывалась этими движениями челюсти, и теперь он услышал рядом.

— Ты когда-нибудь читал Братьев Гримм? Froschkônig? Нет, неважно. Послушай, те фрагменты? они у тебя? все еще в сохранности?

Он остановился, чтобы закурить им обоим.

— А я ведь не простил тебя за то, как ты сбежал с портсигаром, знаешь ли. Где он?

— Я не просил… он? он? Ну, наверное, уже в Эфиопии. В трех Индиях. А бык? Ну черт возьми, взамен я привез тебе яйцо дракона, куда большую редкость, я нашел его в уединенном святилище в…

— Ты так и не рассказал, где был. Сгорбившись над сигаретой, Бэзил Валентайн наблюдал за ним сквозь дам, не вынимая ее из губ; и они стояли неподвижные, как растения, Валентайн — в эпинастическом изгибе, а на лице его собеседника раскрывалась непосредственность, когда оно склонялось над растительностью внизу. — Так значит, ты все еще надеешься разоблачить подделки, да? сказал он спокойно. Перед ним из земли вырвали стебель.

— Для этого я и возвращался! Я…

— Возвращался? Валентайн выпрямился. — Ты ездил домой, не так ли? сказал он и, казалось, оценил замешательство, которое это замечание вызвало на склоненном лице перед ним: именно в такие мгновения, погрузившись в удовлетворение, тайком поблескивающее в твердом взгляде из уголков прищуренных глаз, Бэзил Валентайн прибавлял десять, а то и вдвое больше лет к лицу, которое показывал другим. И все равно его молчание не пробудило ничего, пока они шли к львиному павильону, никакого ответа, кроме неровного ритма в походке подле, и наконец он осведомился, — Порез у тебя на щеке? что это?

— Я упал в снег, убивая корольков. Вот. Но это…

— Ты хотя бы покончил с тем хмельным устремлением к жречеству?.. А? Расскажи, что произошло.

— Что произошло! Что произошло с Гусом? Ян Гус, завлеченный salvoconducto[191] в Констанц, где его дело вершили три епископа и сожгли его…

— Любой, кто намекает, что антихриста следует искать в Риме, мой дорогой друг, терпеливо перебил Валентайн, — и не принимает Петра как главу Церкви…

— Сожгли, а его прах бросили в Рейн, ловить человеков, О sancta simplicitas!.. да, я уезжал повидать старого доброго короля Вацлава, вот, и… мою канонизированную мать! женские голоса… помнишь Бойга{349}? Что там, меня чуть ли не силой сделали жрецом.

— А ты не для этого ли ехал?

— А если и для этого! если и для этого! Моя канонизированная мать?., я словно оставил ее раньше, чем она дала мне имя. Помнишь ту историю, которую рассказывает поэт? «Я вижу его судьбу, и знаю, что у него не будет имени, пока он не получит его от меня{350}… неважно. Женские голоса, и даже этот — я оставил с ее поцелуем на щеке, видишь шрам?., и оставил эту мудрую девицу даже без «Талифа-куми»{351}.

— А теперь? В уголках глаз Валентайна снова появилась та же сосредоточенная оценка, что несколькими шагами ранее. — Когда мы говорили в последний раз…

— Да, мы говорили о Шабтае Цви, верно. Тоже способ познакомиться — обсуждая неудачи общих друзей. Мессия? В Смирне падает с небес письмо от Бога, подтверждая его. Его секут и заточают. Он отрицает, что он мессия, тогда как евреи снаружи из кожи вон лезут, чтобы освободить его, постятся, скачут голыми в реки, помнишь? Говорят, он никогда не возлежал с женщиной, хотя знает Бог, он женат много лет. Перед султаном он отрицает все вновь, ему дается выбор: смерть или ислам. Проклятье! Сириус, Собачья звезда, яркая звезда Йемена, Аль-Шира… как там было? само солнце, где оно поднимается цвета рубина, потом сапфира, изумруда, аметиста и потом самого яркого бриллианта… черт, слушай. В этом твоем безупречном месте ты… да, безупречном, там это сразу бросится в глаза. Сразу бросится в глаза, такой сверток в старой газете.

— Ты все еще настроен на это… самоубийство? спросил Валентайн, затягиваясь сигаретой, опуская руку, чтобы вынуть