Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

На следующий день Юлиан поднялся на Акрополь и вошел в Парфенон. В целле никого не было. Он молитвенно воздел руки к статуе Афины. Крупные слезы катились по его щекам, когда Юлиан молил свою защитницу не покидать его в новую тяжкую годину в его жизни. Пусть справедливая кара падет на головы клеветников, а не на его голову! Если в Медиолане его ждет мученическая смерть, пусть лучше богиня даст ему безболезненно умереть в его любимых Афинах, – он пожил уже довольно!

Когда Юлиан спустился с Акрополя, город пребывал в оживленном движении. Из Александрии в Пирей прибыл корабль с учениками из Аравии. Увеселительные заведения украсили. Зазывали, флейтистки и гетеры суетились. Соплеменники новоприбывших показывали им памятники. Люди и природа выглядели такими радостными в свете ноябрьского солнца. Вскоре должны праздновать Ленеи, сельские Дионисии, – как жаль, что его не будет здесь…

Известие, что император вызвал в Медиолан своего двоюродного брата, опечалило друзей Юлиана. Как ни странно, но большинство их было уверено, что этот вызов связан с каким-то его возвышением. Накануне отъезда Эвмений и Фариан устроили в его честь прощальный ужин. Среди приглашенных были учителя из школы и оба каппадокийца. Поднимая здравицы, учителя восхваляли природные дарования и обширные знания Юлиана, соученики – его благородство и человечность. Тронутый этими проявлениями любви, Юлиан поднял чашу и пожелал учителям долголетия, чтобы они смогли передавать юношам свет своего духа, а товарищам по учебе – блестящего будущего. В какое-то мгновение взгляд его обратился к Василию. Тот молча сидел рядом с Григорием, словно радость вовсе не подобала им. Юлиан улыбнулся. «Василий и Григорий, – сказал он, покраснев от волнения. – Буду вспоминать о вас как о дорогих друзьях… Я всегда почитал вас за силу духа. Надеюсь, что мы еще увидимся в Азии». Ему ответили благими пожеланиями.

Внутрь ворвалась компания учеников с горящими факелами в руках. Только что совершилось грехопадение одного из новоприбывших арабов. О, милые Афины!

На следующий день Юлиан отправился в Италию на галере проконсула Ахайи. Странно, но его сопровождала весьма представительная почетная свита. Может быть, император решил усыпить его бдительность, как несколько месяцев назад усыпил бдительность Галла?

Часть вторая

ЦЕЗАРЬ

(355–361 гг.)

«Я могу спать спокойно, потому что когда я бодрствовал, бодрствование мое я посвящал не самому себе, но другим, как, впрочем, и подобает…».

Юлиан. «Письмо к Василию Великому».

Глава первая

Свободный осажденный

Пока Юлиан учился в Афинах, Констанций переживал в Италии тяжелые дни. Он утопил в крови новое восстание армии в Паннонии, убил в Галлии вождя восстания Сильвана, провозгласившего себя в Колонии императором и остававшегося таковым в течение двадцати восьми дней. Германцы алеманны овладели в ставшей беззащитной области сорока пятью крепостями, захватив в плен тысячи галлов и римлян. На северо-востоке сарматы угрожали перейти через Дунай, а огромные силы персидского царя Шапура, захватив Месопотамию, двигались неудержимо на Армению. Словно внешних угроз было недостаточно, внутри империи не прекращались распри между язычниками и христианами, между православными и арианами. Констанций чувствовал себя неуверенно и покинуто. В отчаянии он отказывался от всех решений, которые предлагали придворные. Казалось, час кары этого упрямого арианина, уничтожившего родственников, чтобы завладеть единоличной властью, приближался. Если Юлиан опасался только казни по приказу Констанция, этот последний правил в постоянном страхе быть свергнутым кем-нибудь из военачальников. Если Юлиана, может быть, и мучили кошмары во сне, император боялся даже собственной тени, но тем не менее был готов оказать почести своей жертве, если только та окажется невиновной. Наконец, Евсевия снова одержала верх над своими противниками в вопросе, следовало ли императору разделить власть с родственником или довериться кому-нибудь из полководцев. Как ни странно, с ее мнением согласился на этот раз даже сумрачный Евсевий, хотя и исходя из совершенно других соображений: августа надеялась, что Юлиан возвысится, если сумеет проявить свои качества, евнух – храня коварный замысел, что последнего Флавия ждет участь его брата, поскольку, как он полагал, Юлиан уступал способностями Галлу. Таким образом, император вызвал своего двоюродного брата в Италию.

Прибывшего в Медиолан совсем перепуганным Юлиана поселили в пригороде с целью изоляции от двора. Тщетно его друзья (а также сочувствовавшие ему придворные, словно предчувствуя, что скоро для Юлиана настанут лучшие времена) советовали ему обратить больше внимания на свою внешность. «Философ», как прозвали его при дворе, оставался непреклонен в своем желании не иметь тесных связей с двором. Чего хорошего мог ожидать он от Констанция, на руках у которого все еще дымилась кровь казненного Галла? За каждой щедростью этого вероломного тирана всегда скрывался какой-нибудь расчет. Евсевия не переставала придавать Юлиану смелости – посылала книги, сообщала через доверенного евнуха, что его двоюродный брат расположен к нему благосклонно. Однако Юлиан, хорошо помнивший о счастливых днях, проведенных в Малой Азии и в Греции, просил Евсевию убедить императора позволить ему вернуться в места, близкие ему по духу. Охваченный тоской он даже написал императору письмо, оканчивавшееся следующими словами: «Да родятся у вас наследники. Да осыплет вас Бог благодеяниями, но сделайте так, чтобы меня отправили домой, как можно скорее!». Однако вскоре он понял, что письмо, посланное императрице без ведома ее мужа, было делом рискованным. В ту ночь он долго думал о том, как вести себя в будущем. Наконец, для стоявших перед ним вопросов он нашел следующее решение: поскольку боги, которые все видят и все знают, внушили Констанцию мысль изменить его судьбу, следует уважить их волю, подобно тому как лошадь, овца или был не имеют права ослушаться своего хозяина. Боги множество раз выказывали ему свое благоволение. Стало быть, нужно довериться им, не забывая только о своем долге, как учил Сократ. На следующий день он попросил аудиенции у императора.

Церемония подготовки к аудиенции стала трудным испытанием для чувства собственного достоинства Юлиана. Казалось, будто его выставляют на посмешище, когда ему подстригали бородку, обували в роскошные сандалии и облачали в шерстяной плащ. Преобразованный таким образом в придворного, однако со взглядом, опущенным долу от стыда, а не горделивым, как у настоящих царедворцев, Юлиан предстал перед императором. Сановники, картинно стоявшие вокруг августа в позе статуй в залитом светом зале, должно быть, сдерживали улыбку, видя, как Юлиан робко приближается к подножью трона, неумело кланяется и целует край порфиры. Чем больше «философ» выдавал