Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

испуганными гримасами свою растерянность, тем более комичным он казался. Однако Констанций, видимо, ощутил в ту минуту какой-то прилив нежности к этому мечтателю без семьи, бывшего его родственником по крови. Права Евсевия: он был совершенно безопасен. Среди воцарившегося напряженного молчания, император сделал Юлиану приветливый жест, велев ему подняться, ободряюще улыбнулся и в напыщенных тонах объявил о своем решении провозгласить его «цезарем». Пора уже любезному братцу попробовать свои силы в действии. Император нуждался в его помощи. Если он окажется столь же способным в деле правления, каким был, как говорили, в деле духовного своего совершенствования, то сможет оказать большие услуги империи. Аудиенция завершилась объятиями…

Констанций не ограничился показной аудиенцией. Желая провозглашением нового цезаря оказать честь военному руководству (а в действительности, главным образом, чтобы польстить последнему) он решил отпраздновать это провозглашение совершением особой церемонии.

Видя вокруг себя ряды легионеров и ощущая на себе их устремленные к нему взгляды, Юлиан в тот день словно участвовал в какой-то комедии. Находившийся тогда среди щитоносных бойцов Аммиан Марцеллин сообщает следующее. Держа за руку Юлиана, император поднялся вместе с ним на трибуну, крушенную орлами и стягами. Затем, повернувшись к громко приветствовавшим его легионам, он воздал хвалу их доблести в защите отечества от варварских нашествий и в подавлении бунтов, затеваемых полководцами-изменниками. О, он прекрасно знал, сколько пролито римской крови. Однако, несмотря на все тяжкие раны, империя неизменно находила в себе силы для их исцеления. Уничтожение и позор ожидают всякого нарушителя границ теперь, когда между императором и его армией существует полное взаимопонимание. А в знак утверждения этого взаимопонимания Констанций решил провозгласить «цезарем» Юлиана – сына брата своего отца. Среди неясного гула, который все усиливался, превращаясь в рокот, раздавались крики, что решение императора принято по божественному промыслу. Довольный этим приемом, Констанций провозгласил энкомий в честь добродетелей и достоинств Юлиана, призывая на него благословение божье. Затем он облачил Юлиана в императорскую порфиру и провозгласил его «цезарем», тогда как легионеры в восторге ударяли мечами в щиты. Воистину, этот скромный юноша в порфире с задумчивым выражением лица и пронзительным взглядом, сверкавшим от волнения, очаровал их. Несомненно, он рожден под счастливой звездой. Наконец, подойдя к неподвижно стоявшему Юлиану, Констанций разыграл мелодраматическую сцену, в которой выспренние фразы: «Возлюбленный брат!», «Раздели со мной власть и опасности», «возьми в свои руки управление Галлией», «буду считать себя великом после этого поступка, возвысившего столь близкого моего родственника» достигли высшей точки в следующих словах: «Вперед! Отправляйся в Галлию, и молитвы мои будут с тобой! Стань неусыпным стражем на крепостной стене, вверенной тебе по божественному промыслу!». Затем Констанций взял Юлиана к себе на колесницу и, проехав вдоль рядов выкрикивающих приветствия легионеров, возвратился во дворец. Удивительное предчувствие: едва войдя во дворец, Юлиан тихо произнес стих Гомера из «Илиады»: «Смерть взяла его за красный плащ и непреклонная мойра…». Это было 6 ноября 355 года.

С того дня жизнь Юлиана во дворце стала жизнью свободного осажденного. Все двери были заперты. Все стражники молчали. Всюду улыбались доносчики. Часто при его приближении придворные резко прерывали беседу, чтобы продолжать ее намеками и жестами. Даже слуг его обыскивали, чтобы те не принесли какой-либо вести от друзей. С большим трудом Юлиану удалось добиться, чтобы в покоях его поместили четырех преданных ему слуг – двух взрослых и двух детей, из которых только африканец Эвгемер, тоже бывший язычником, знал о его настоящей вере и помогал исполнять ему религиозные обязанности. Юлиан был вынужден доверять свои книги и рукописи лекарю Орибасию. Друзьям, желавшим посетить и поздравить его, несмотря на свое искреннее желания повидаться с ними, Юлиан рекомендовал повременить во избежание сложностей при дворе. Разве мог он при столь унизительном обращении с ним спокойно осуществлять свою власть? Юлиан явился к императору и пожаловался ему. Однако Констанций, обещая все уладить и давая неопределенные обещания, захватил его врасплох новым выражением «доверия»: он решил отдать Юлиану в жены свою сестру Елену! Скрывая свое потрясение, вызванное этим дополнительным наказанием после возведения в достоинство цезаря, Юлиан поблагодарил императора за новое проявление братских чувств: для него великая честь породниться с императором еще теснее. Тогда Констанций посоветовал ему просить аудиенции у августы. Юлиан возвратился в свои покои в сильном волнении. Теперь он с еще большей ясностью видел, что следует по пути брата…

Стремившийся к свободе ради возможности дальнейшего духовного совершенствования, во внезапных переменах, решение о которых принимал, не считаясь с его мнением, император, Юлиан заподозрил ловушку. Никто не мог разубедить его в мысли, что Констанций, с целью контроля за своим семейным окружением отдавал ему в жены свою младшую сестру, как поступил в свое время с Галлом и Констанцией. К счастью Елена, в отличие от своей сатанинской сестры, казалась весьма незначительной и потому способной счастливо жить в его тени. Юлиан встречался с ней всего несколько раз. Елена была на четыре года старше его, но довольно изящная. Их свадьба, проходившая с подобающей государям пышностью, стала для двора удобным поводом устраивать многодневные приемы.

Однако великим днем в жизни Юлиана стал день, когда он получил аудиенцию у императрицы. Сам он (в составленном несколько позже «энкомии») описывает свои чувства: «Едва я оказался перед ней, мне показалось, что она выросла в моих глазах, словно статуя Добродетели в некоем храме. Чувство почтения исполнило душу мою, а взгляд мой в течение длительного времени был потуплен в землю, пока она не ободрила меня поднять его, сказав: «Большей частью всего ты обязан нам, – все остальное придет с Божьей помощью, если только ты останешься верен нам и честен». Приблизительно эти слова сказала она, не прибавив больше ничего, хотя в красноречии своем не уступала лучшему ритору. После этой аудиенции я остался очарован и полон восторга. Казалось, сама добродетель говорила со мной – настолько голос ее, нежный и спокойный, очаровал слух мой…». Ни торжественное провозглашение цезарем перед охваченными восторгом легионами, ни напыщенно провозглашенное решение императора о его судьбе, ни надежды язычников на своего мессию не смогли дать Юлиану ощутить все размеры его ответственности так, как лаконичная фраза Евсевии: «Большей частью всего ты обязан нам…». Конечно же, немногословная августа (за церемониальным множественным числом «нам», обрамлявшим щедрость императорской четы) хотела особо подчеркнуть свою собственную заслугу, требуя, чтобы он не сомневался в этом. Впрочем, советуя Юлиану попросить у нее аудиенции, Констанций словно признавался, что ради августы и возвысил его. Перед Юлианом возникла неразрешимая дилемма: сможет ли он, умевший обращаться