Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

городом без особых потерь, цезарь наконец торжественно вступил в столицу Рейнской области. Из Колонии он вышел (предварительно усилив город мощными стенами) только для того, чтобы заставить франкских князьков, находившихся под сильным впечатлением его молниеносного вторжения, признать, что из боязни перед врагом они преступили клятвы, и обещать ему нерушимый мир. Затем Юлиан отправился на зимние квартиры в Санс, а император устроил в Риме триумф, уступавший пышностью только триумфу Августа. Констанций не бывал прежде в «повелителе городов», поскольку не любил его за идолопоклонничество. Однако внезапно он почувствовал необходимость отпраздновать разгром мятежников внутри государства и победы над врагами на Востоке и Западе. Он проехал на золотой колеснице, запряженной восьмеркой белых коней, неподвижно стоя, словно полубог, даже не взглянув на восторженно приветствовавшую его толпу. Впереди шли легионеры, несущие знамена, затем – пехотинцы с сияющими щитами и закованные в броню всадники: этим вооружением они устрашали врагов на берегах Рейна и Евфрата. За ними, босые и закованные в цепи, шли вожди франков и алеманнов, как бы символизируя дальние земли, покоренные Констанцием. При въезде в Рим сенаторы выразили ему свое почтение. Бросив высокомерный взгляд на этих почтенных представителей старой аристократии, «он словно видел вокруг не сборище царей, – язвит Аммиан Марцеллин, – как представитель Пирра Киней, но совет ойкумены». Толпа время от времени выкрикивала его имя, раздававшееся эхом по холмам и берегам реки, а неподвижно застывший Констанций, несмотря на свой малый рост, наклонялся всякий раз, проезжая под высокими арками, не оглядываясь по сторонам. Проезд его по городу продолжался более двух часов.

Аммиан Марцеллин сообщает о событии воистину преступном, произошедшем среди этой праздничной атмосферы. Императрица Евсевия, сопровождавшая мужа в Рим, взяла с собой его сестру Елену, жену Юлиана, бывшую тогда беременной. При дворе Елене дали напиток, от которого у нее произошел выкидыш. (Аммиан Марцеллин обвиняет в этом императрицу, которая, будучи бесплодной, не желала, чтобы у ее золовки были дети, – предположение слишком смелое, когда речь идет о добродетельной Евсевии). За год до того, в Галлии Елена тоже ждала ребенка, однако придворные, в своей ненависти к Юлиану, который уже начал беспокоить их своими успехами, позаботились, прибегнув к услугам повитухи, чтобы ребенок родился мертвым, и династия Флавия не имела продолжения в лице наследника цезаря…

Замалчивание Констанцием его вклада в успехи на Западе стало для Юлиана своего рода платой за свою слишком большую инициативу в военных действиях. Однако полученный им выигрыш вовсе не оказался незначительным. А нежданное событие увеличило его еще больше. В Сансе, где войско стояло на зимних квартирах, цезарь не провел ни дня без заботы. Напротив, ему казалось, что он несет на плечах своих тяготы какой-то всеобщей войны. С одной стороны, Юлиан чинил разрушившиеся укрепления и копил припасы на случай, если понадобиться оказывать помощь; с другой стороны, он пытался помешать объединению варварских племен, готовя боеспособную армию для противодействия. Поскольку Санс представлял собой мощную крепость на приграничном узле, город часто становился объектом нападения германцев, пользовавшихся суровыми условиями зимы для постоянных нападений. Зная, что цезарь защищал город меньшими силами, они все теснее сжимали кольцо осады. Однако несмотря на все их яростные атаки, осажденные оказывали мужественное сопротивление. Тщетно Юлиан просил подкреплений у начальника конницы Марцелла. Наместник, полагавший, что император поставил его следить за Юлианом, а не помогать ему, желал, чтобы ненавистный цезарь получил от алеманнов хороший урок, и потому проявлял полное безразличие.

Питаясь, как и его солдаты, скудным пайком, Юлиан старался воодушевить их. Но те, не в силах сомкнуть ночью глаза из-за диких песен алеманнов, а днем видя, как те ходят в шкурах и с длинными оленьими рогами на голове, чувствовали только ужас. В конце концов, их упорное сопротивление лишило надежды врагов, которые через месяц сняли осаду и ушли с позором. Юлиан тотчас же лишил Марцелла должности начальника конницы. Тот помчался в Медиолан донести императору, что Юлиан злоумышляет против него, и потому дескать Марцелл отказался помогать Юлиану. Однако Юлиан, научившийся к тому времени бесстрашно противостоять козням придворных, сразу же послал к Констанцию своего хитроумного дворцового распорядителя Эвферия, чтобы тот постоял за него. Кроме того, он написал своему покровителю софисту Фемистию, фавориту императора (уже помогавшему Юлиану, когда он находился в Медиолане), чтобы тот заступился за него перед Констанцием. Действия армянского евнуха (оказавшегося при дворе после полной приключений жизни) и Фемистия должны были усилить два энкомия – в честь Констанция и Евсевии.

Вполне естественно, что цезарь решил сделать недвусмысленное признание в верности императору, потому что придворный обвинял его перед человеком, о котором он уже знал по собственному опыту, как легко действовала на него клевета. В этом энкомии Констанцию низкая лесть прерывается восторженными восклицаниями, совершенно чуждыми характеру Юлиана. Цезарь восхвалял достоинства своего двоюродного брата и превозносил его заслуги, в которых он вскоре откажет Констанцию в «Воззвании к Совету и Народу афинскому». Одним словом, Юлиан совершил неискренний поступок. Однако, если задуматься о том, что обращался он к властелину крайне мстительному и самолюбивому, что заставить поверить в его невиновность могли только напыщенные выражения восторга, что обвинение произошло в тот период карьеры Юлиана, когда он вдруг обнаружил в себе способности, о которые ранее и не подозревал и которые, возможно, зародили в нем надежду (в случае еще одного спасения из западни, устроенной придворными) достичь в один прекрасный день полной свободы. Поэтому Юлиан, не колеблясь, напомнил Констанцию (убившему дядьев, родных и двоюродных братьев, чтобы единовластно обладать престолом), что тот проявил исключительное чувство меры при разделе империи с другими наследниками. А также, что он превзошел полководческим талантом Александра, а силой красноречия – Демосфена. Своим пенегириком Юлиан сознательно пошел на нравственный компромисс. Некоторым оправданием здесь служит, конечно, то обстоятельство, что он действовал, находясь в возбужденном состоянии: поскольку таковое является смягчающим обстоятельством при определении вины, почему же это обстоятельство не могло быть смягчающим при моральной характеристике поступка, совершенного из чувства самосохранения? Будучи сам жертвой лести, благодаря неопытности начинающего он превзошел в раболепии профессиональных льстецов. Тем не менее, «энкомий», через который проходит восхваление «трудов и дней» Констанция, приобретает значимость своего рода хроники его правления, благодаря ценным сведениям о военных событиях, видах вооружения, нравах народов. Когда же Юлиан составлял энкомий императрице, перед ним не стояло никакой нравственной дилеммы: он только предавался воспоминаниям об ее светлом образе в туманной Галлии. Этот энкомий Юлиан составил с большим душевным подъемом, дав клятву не сказать «ничего лживого и воображаемого» о той, которой он был