Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

к тяжелым климатическим условиям Галлии. Он не считал унизительным подвергать себя самым изнурительным трудам. Чтобы придать себе сил, он шепотом произносил имя Платона. Несмотря на все усилия людей Констанция увлекать его к развлечениям, не было дня, чтобы Юлиан не достиг новых пределов в трудолюбии и сдержанности. Император дал ему в качестве советника замечательного галла Саллюстия Секунда. Действительно, если скиф Мардоний сформировал его характер под влиянием идеалов древности, этот «добродетельный» аристократ, с чувством собственного достоинства исполняя при нем свою должность, пытался вдохнуть в Юлиана «дух империи», неизменно готовый порицать любое действие, которое считал нецелесообразным. Поэтому его сравнивали с Фениксом, наставником Ахилла. Во дворце на Родане Юлиан распределил свое время строго по часам. До зари он поднимался со своего аскетического ложа (спал он на земле, прикрывшись шкурой), чтобы провести в трудах два часа, остававшиеся до рассвета: прежде всего обращался с молитвой к Гермесу, богу-изобретателю и поощрителю мысли, затем занимался государственными делами, заботился об управлении провинцией и осведомлялся о военных приготовлениях. За кратким полуденным приемом пищи следовали военные упражнения и обсуждения с приближенными за картами готовящихся на лето предприятий. Завершив повседневные практические дела, Юлиан предавался любимому своему делу – философии. Не забывал он и о чтении поэзии (особенно Вакхилида), об изучении истории и о совершенствовании своих знаний латинского языка. Таким образом, в течение шести месяцев прежде изнеженный юноша добился достойных восхищения результатов, о которых вспоминаем с заслуженным восторгом Аммиан Марцеллин, написавший тридцать лет спустя после смерти Юлиана его историю. В знании стратегического искусства он соперничал со своими военачальниками, а в телесной выдержке – с самыми закаленными из легионеров. Благодаря своей скромности он добился вскоре огромной популярности в армии, а благодаря мудрой политике – доверия и любви среди галлов. Восторг галлов, вызванный его либеральной политикой после целого века рабства, был столь велик, что они стали устраивать пляски и пиры по воскресеньям. Говоря по правде, у императора внезапное изменение поведения двоюродного брата неудовольствия не вызывало, поскольку он весьма нуждался в способном правителе для победы над алеманнами и восстановления спокойствия в Галлии. Кроме того, желая добиться его доверия, Юлиан строго исполнял все распоряжения императора, даже самые неприятные, каковыми были смертные казни язычников, приносивших жертвы своим богам (сам он делал это тайно), или изгнание лионского архиепископа Иллария за то, что тот отказался признавать арианство. Однако, если ученый и придерживался самообмана, полагая, что в один прекрасный день сможет восстановить многобожие, то цезарь, видя, сколь значительные победы одержали германцы, нисколько не обманывался относительно противника, с которым предстояло померяться силами…

Летом 356 года наступил великий час. В Виенне, где он завершал свое самообразование под подозрительными взглядами придворных, Юлиан узнал, что германцы осаждают Отен. Ничто не могло сдержать их натиска, когда они двигались через Эльзас. Гарнизон, защищавший старую столицу Галлии, захваченный врасплох стремительностью германцев, сдал бы город, если бы на помощь не явились ветераны из соседних мест. Юлиан получил от императора, находившегося вместе с армией на гельветском озере Констанции (названым по его имени), приказ, как можно скорее прийти на выручку осажденным и неожиданным маневром нанести противнику фланговый удар. Отен был защищен мощной крепостной стеной, впрочем уже довольно обветшавшей от времени. Не теряя времени, цезарь, проделав быстрый переход, вышел в долину Рейна, прошел через нее у Страсбурга до Колонии и 24 июня отбросил осаждавших. Однако проходившие по лесу дороги до Реймса таили множество ловушек, а позиции противника были более выгодны. На совете, куда Юлиан пригласил коменданта Отена вместе с высшими офицерами, он спросил о кратчайшем пути, по которому можно было пройти к Реймсу для соединения с северной армией. Мнения разделились. Каждый предлагал другой путь, не приводя однако убедительных доказательств в пользу его краткости. Тогда некий ветеран армии Сильвана по имени Трибун вспомнил, как однажды восемь тысяч солдат прошли по узкой лесной тропе. Большинство участников совета отвергла это предложение, поскольку там их, конечно же, ждала засада. Однако Юлиан, не уступавший в отваге мятежному Сильвану, решил повторить этот рискованный переход. Он взял два легиона и баллистические машины и, ведомый Трибуном, пошел по пути Сильвана через леса Морванских гор, захватывая время от времени в плен банды германцев, пытавшихся помешать его продвижению. Глубокой ночью прибыли они к стенам Труа, столицы Шампани. Вот уже целое столетие германцы сеяли в этой области своими безжалостными грабительскими набегами такой страх, что местные жители, не доверяя дружественным словам Юлиана, отказались открыть ворота, столь невероятной казалось им появление своего избавителя. В полночь измученный цезарь обратился с исполненным драматизма воззванием: «Неужели в крепости нет ни одного храброго мужа, который спустился бы по веревке и убедился бы, кто я?». Наконец, кто-то, поняв заблуждение сограждан, робко приоткрыл ворота.

После краткого ночного отдыха, едва передохнув, Юлиан выступил на заре, чтобы соединиться через два дня (подвергаясь непрерывно опасности) с северной армией в Реймсе. Молниеносное прибытие цезаря произвело должное впечатление. Там Юлиан узнал, что вся область от Колонии до истоков Рейна (Эльзас и Лотарингия) захвачена алеманнами. Противник, умело использовавший местные климатические условия, а также преимущества географического положения Реймса, однажды во время густого тумана напал на город. Однако Реймская крепость, усиленная уже войском цезаря, оказала храброе сопротивление. В Реймсе Юлиану сообщили об общем плане действий: часть армии во главе с самим императором должна переправиться через Рейн близ озера Констанции, чтобы ударить на врага со стороны Черного Леса, а с севера Марцелл и Урсицин при поддержке Юлиана, предприняв одновременно действия, препятствовавшие германцам отступить через Рейн в Галлию, должны были освободить Колонию.

Вдохновленный первыми успехами, Юлиан спешно принялся за осуществление плана, однако неожиданное нападение германцев на его арьергард в густом тумане, которое было отражено резервными силами, заставили Юлиана задуматься, что следует проявлять большую заботу о войске, чтобы не лишиться его доверия. Тогда же он получил сообщение, что Страсбург, Брумат, Цаберн, Зельц, Шпейер, Вормс и Майнц захвачены германцами. Однако, опасаясь располагаться внутри городов, варвары контролировали их, находясь снаружи. В Брумате Юлиан впервые принял участие в настоящем сражении. Марцелл построил свои войска полумесяцем, и воины, доблестно сражавшиеся в центре, дали возможность флангам зажать противника в клещи. Лишь немногим германцам удалось избежать плена, обратившись в бегство. Охваченный страхом противник, избегая вступать в сражения на равнинах и в укрепленных городах, тщетно пытался сдержать легионеров действиями отдельных отрядов: при малейшей опасности окружения эти последние разбегались и просили мира. Путь на Колонию был свободен. Освобождая город за