Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

причине тамошнего мягкого климата. Там много раз останавливались Константин Великий и его сыновья Константин Второй и Констант. Там был похоронен в 305 году Констанций Хлор. Когда императоры желали находиться ближе к Югу, они отправлялись в императорские виллы в Лионе, Виенне, Арле. После некоторых колебаний между Лютецией и Реймсом (оба города обладали особыми преимуществами как коммуникационные узлы), Юлиан, несмотря на сопротивление бюрократии, остановил свой выбор на островке посреди Секваны, поскольку благодаря его выгодному местоположению мог лучше контролировать дела и в Галлии и в Британии. Однако, кроме этих преимуществ, романтичного цезаря привлекал великолепный вид, открывавшийся с правого берега: миновав болота, взгляд его останавливался на сочно-зеленых виноградниках и лугах, а с холма Лютеции он любовался садами, памятниками и виллами (естественно, когда располагал временем для отдыха)… Несомненно, Юлиан очень полюбил этот весьма незначительный прежде городок, поскольку называет его в письмах «возлюбленной Лютецией», прославляя здешнюю буйную природу. Таким образом, накануне зимы он спешно принялся за строительство общественных зданий и дворца (на месте, где восемь веков спустя был возведен собор Парижской Богоматери), не обращая особого внимания на затруднения своих коллег. Эта спешка чуть было не стоила ему жизни. Ночь, когда он впервые обосновался в новом дворце, была невероятно холодной. По Секване плыли льды. Жаровня, разогретая с целью просушить сырые стены спальни со скудной мебелью, грозила ему смертью от удушья: Юлиана вынесли наружу без сознания. Когда тело его было лишено элементарных удобств, неприкаянный аскет испытывал такое чувство, будто дух его освобождается от уз…

С прозорливостью врожденного правителя Юлиан очень скоро понял, что для того, чтобы воспользоваться плодами своих побед, в Галлии нужно ввести административно-хозяйственную систему, приемлемую для подданных и способную неуязвимо устоять перед нападками противников при императорском дворе. Потому Юлиан отдался работе с той страстью, которая охватывала его всякий раз, когда он старался добиться цели. Ночь была разделена у него на три части: первая часть – для сна, две другие, как и весь день, – для государственных дел и для Муз. Поднимался Юлиан в полночь, причем не с роскошного ложа, которое приличествовало бы цезарю, а с грубой рогожи, покрытой звериными шкурами. После обычной молитвы Гермесу, вдохновителю мысли, он принимался за работу при свете светильника, думая только о том, как избавить от бедствий империю. Первой мерой его стало ограничение расходов приближенных и запрет им осуществлять принятые ими решения без его утверждения. Для утверждения дисциплины и законности Юлиан нуждался в послушных сановниках и честных управителях. Поэтому он увольнял каждого, кто был заподозрен в злоупотреблениях или не располагал «хорошими свидетельствами», т.е. все тех, кто «умел брать, а не принимать», как язвительно замечает Аммиан Марцеллин. Зная по собственному опыту, как вредны доносы, Юлиан старался разбирать каждое обвинение, прежде чем составить окончательно мнение. Следуя практике старинных правителей, обогатившей римское право, зачастую он лично председательствовал при рассмотрении важных дел в суде, предавал гласности обсуждения и принимал решения, основанные на неопровержимых доказательствах, не заботясь при этом о собственной популярности. Равным образом сурово вел он себя и в отношении дезертировавших трибунов, приговорив их (как он признается в письме к Орибасию) к казни без права погребения. Естественно, что такая тактика привела Юлиана к столкновению с его окружением. Так, когда префект претория Флоренций заключил в тюрьму бывшего правителя Нарбонна Нумерия, пользовавшегося в народе славой честного человека, поскольку Флоренций не смог привести доказательств его вины, Юлиан оправдал Нумерия. Когда доносчик Дельфидий воскликнул в гневе: «Кто же будет осужден, если обвиняемому достаточному отрицать свою вину?», Юлиан спокойно изрек: «Если бы все обвинения находили поддержку, невиновных не было бы вовсе. Предпочтительно поступать справедливо даже в течение краткого срока, чем несправедливо в течение многих лет…».

Первой его заботой была защита объединения докеров – старейшего «профсоюзного» объединения в Европе. Видя, что для государства выгоднее получать налоги с Бельгии непосредственно, Юлиан упразднил наживавшихся противозаконно откупщиков налогов. Благодаря этому Юлиану удалось увеличить сумму налогов вдвое. Следуя тактике бюрократии, которая требовала, чтобы бедняки исправно платили налоги, но предоставляла отсрочки богачам (а иной раз и вовсе освобождала их от уплаты), Флоренций предложил зимой 358 года увеличить размеры налогов. Юлиан ответил отказом. Более того, в гневе он отшвырнул прочь письменные обоснования префекта. Баланс Галлии вполне мог покрывать ее нужды, поскольку после покорения алеманнов не было больше военных расходов. Повышение же налогов было бы невыносимо для галлов. Отношения с префектом стали весьма напряженными, когда Юлиан заметил, что тот забыл указать значительную военную контрибуцию, выплаченную неприятелем. Флоренций возразил, что контрибуция принадлежит императору. Однако, несмотря на опасность вызвать неудовольствие Констанция, Юлиан не согласился с этим утверждением. На соответствующий запрос, сделанный Флоренцием, Констанций, стремясь к собственной выгоде, согласился со своим подчиненным. Юлиан еще раз ощутил, что авторитет его поколеблен. Польщенный поддержкой императора, Флоренций прибегнул к методу доноса, стремясь достичь того, что не удалось Марцеллу – замены Юлиана и даже его гибели. Флоренций обвинил цезаря в том, что, пользуясь своей популярностью среди галлов, достигнутой благодаря попыткам снизить налоги, он готовит восстание. Доверенным лицом в планах Юлиана якобы был Саллюстий. Естественно, что в сговоре принял участие и убийца Галла Пентадий.

Не спрашивая мнения Юлиана, Констанций заменил Саллюстия неким Луцилианом. Расставание с воспитанным на греческой культуре благородным галлом явилось тяжким ударом для Юлиана. Он лишился честного советника – своей правой руки. Огорчение его невозможно было передать словами. Теперь уже ничто не могло разуверить Юлиана в мысли, что, покрывая злоумышленников и обвиняя невиновных, Флоренций и сам скрывал какую-то провинность. Их дальнейшее сотрудничество стало невозможным. Осуществляя честно свое правление, Юлиан полюбился галлам, сравнивавшими его с «погожим небом после гнетущего мрака», как говорит Аммиан Марцеллин, однако вызывал ненависть у своих приближенных. Людей, пользовавшихся его доверием, было совсем немного. Его африканский слуга Эвгемер и элевсинский иерофант, вызванные Юлианом в последнее время из Греции, помогали ему тайно совершать жертвоприношения в честь богов.

Лишившись Саллюстия, мудрые советы которого несколько скрашивали окружающую жизнь, Юлиан искал выхода в действии. Возможность такового нередко предоставляли ему восстания нарушавших верность вождей. Так Юлиан составил военный план, целью которого было, с одной стороны, покорить Нидерланды, а с другой – установить контроль над устьями Рейна и Мозеля, необходимый для развития торговли с Британией и снабжения продовольствием армии на севере, доставлявшегося до того времени на повозках из Южной Галлии. Рассчитывая застать врага неподготовленным в случае нападения еще до наступления тепла, Юлиан запасся продовольствием и захватил неприятеля врасплох за два