Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

исполнял свои обязанности, а ночью рыдал в одиночестве в своем дворце. Иногда он содрогался, мучимый кошмарами, иногда видел во сне императрицу, которая утешала его: «Не бойся! Высокое дерево упадет, но деревцо удержится…». Орибасий сказал ему: «Ты – деревцо, которое разрастется до исполинских размеров, чтобы занять место высокого дерева (Констанция), которое упадет…».

Вскоре Юлиан узнал к своему удивлению, что при дворе императора стали превозносить его заслуги по восстановлению порядка в Галлии и хвалить его образ жизни: летом – воевать, а зимой – писать, возводить крепости и председательствовать в суде. Однако Юлиан с врожденной ему предосторожностью и отвращением к лести понял, что окаянный «андрогин» (первый министр Евсевий), зная, что император испытывая из-за болезни настроение пораженчества (несмотря на успешное изгнание сарматов за Дунай), пытался разжечь зависть Констанция к победам цезаря в Галлии, усиливая одновременно его обеспокоенность в связи с ростом популярности Юлиана. Только так мог он объяснить эти укоризненные письма, которые столь часто посылал ему из Сирмия зимовавший там Констанций. Впрочем, сколь бы серьезная опасность не грозила императору из-за союза царя Персии Шапура с царями хионитов и албанов, которые уже вторглись в Месопотамию, имея горький опыт внутренних волнений, организованных в армии и поддерживаемых при дворе (за казнью Барбатиона последовала измена некоего авантюриста Антонина, который в страхе пред наказанием за злоупотребления бежал со своей семьей к царю Персии и выдал ему военные тайны), Констанций с не меньшим интересом следил за тем, что происходит внутри государства. Может быть, своими восхвалениями придворные подстрекали Юлиана к новому мятежу вместе с галлами, чтобы решительнее расправиться с ним? Таким образом они окончательно устранили бы последнего Флавия, поставив во главе новой династии своего человека. Барбатион не мог мечтать о захвате трона без сторонников и соучастников переворота…

Нерешительность Юлиана в то время достигла такой степени, что он послал Лупицина во главе герулов и батавов усмирять восставших скотов на севере Британии (под предлогом, что его присутствие необходимо в Лютеции), чего он не сделал бы при других обстоятельствах. Несомненно, что стоявшие перед Юлианом беспощадные вопросы парализовали его волю к действию…

Глава третья

Несостоявшаяся битва

Лето 359 года кончалось без каких-либо признаков, что император изменил свое отношение к Юлиану. Констанций придерживался известной тактики кнута и пряника. Он ругал цезаря в письмах за несуществующие промахи, но велел упоминать его имя рядом со своим на возводимых им общественных зданиях. Это было обманчивое затишье перед бурей. Поводом к тому, чтобы эта буря разразилась, стало положение на Востоке, где в то и дело собирающихся тучах и сменяющих друг друга затмениях солнца и луны суеверные люди усматривали зловещие предзнаменования. И, действительно, в начале октября Шапур овладел самой сильной из крепостей Месопотамии, Амидой, потеряв при этом во время трехмесячной осады тридцать тысяч человек. Шесть легионов, доблестно защищавших крепость были беспощадно перебиты персами. Считая, что весной может начаться новое персидское наступление, Констанций поспешил в Константинополь готовить войска для его отражения. В сумятице, вызванной этим страшным ударом, он подумал (Аммиан Марцеллин настаивает на том, что это посоветовал Флоренций), что галльские ветераны могут составить корпус, вполне достойный противостоять персам, не учтя при этом, что в недавно освобожденной стране могут начаться волнения, как показало в последнее время восстание скотов. Решение это, может, и было рискованным, однако, в конце концов, имело под собой определенную почву. Однако сама форма, в которой оно было объявлено, как бы срывала с императора маску и показывала подлинные чувства, которые питал он в отношении Юлиана: игнорируя занимающего более высокое положение цезаря, Констанций отправил своего легата Децентия к двум ниже стоящим лицам – военачальнику Лупицину и начальнику цезаревых конюшен Синтуле с приказом, чтобы первый собрал отряды из герулов, батавов, петулантов и кельтов, присоединив к ним третью часть легионеров, а второй – корпус отборной конницы. Командующим их император назначил Лупицина. Цезарь почувствовал себя оскорбленным, в особенности после стольких одержанных побед. Теперь было ясно, что император оставлял в стороне все условности, чтобы выказать ему свою немилость. Нужно было либо подчиниться, либо отказаться от занимаемого положения. Нраву его предпочтительнее было первое, характеру – второе. Однако в этот решающий час превыше всего оказалось для Юлиана благо родины. Он покорно склонил голову, но отправил императору отчет, в котором объяснял последствия, к которым должны были привести решение Констанция. Тот не удостоил его ответа.

Распространившаяся между тем новость вызвала волнение в армии: легионеры кричали, что не намерены воевать на краю света. Солдаты, набранные в Галлии, заявляли, чтобы если их родные места останутся без защиты, германцы перебьют их семьи и уничтожат их добро. В то время Юлиан остался без советников: Флоренций, предвидя надвигающуюся грозу, удалился в Виенну, где отсиживался, намеренно затягивая время, а Синтула был занят на севере Британии. Юлиан решил дождаться их. Однако Децентий понимал, что, если задержка будет слишком долгой, со дня на день в армии может вспыхнуть бунт, и стал напоминать цезарю о его ответственности. В случае своевременной присылки легионов он возвысился бы в глазах у императора, в случае их задержки – вызвал бы его гнев. Легат был прав. Атмосфера накалялась все более. По казармам передавали составленные письменно анонимные воззвания протеста, содержавшие много угроз. («Нас гонят на край земли, как преступников или осужденных. Как только мы уйдем, все, кто нам дорог, вновь станут добычей алеманнов и попадут в неволю, из которой мы их вырвали».) Отстраненный от решений цезарь решил принять на себя ответственность. Он пообещал обеспечить всех, кто был родом из Галлии, транспортными средствами, чтобы они могли взять с собой свои семьи. Однако солдаты оставались непреклонны. Тем не менее, Юлиан, не колеблясь, отдал приказ выступать.

В ту ночь цезарь лег спать с недобрыми предчувствиями. Среди ночи он вдруг проснулся, увидав странный сон. Почтенного вида женщина со строгим взглядом резко сорвала cо своего лица закрывавший его пеплос. «Я – Гений-хранитель Римской империи, – сказала она. – Годами ожидаю я твоего возвышение. Много раз видела я твои сомнения. Если ты на сей раз упустишь свою единственную возможность, данную мной, я покину тебя навсегда…». Юлиан обливался холодным потом. Не в силах больше уснуть, он погрузился в раздумья.

Децентий считал Лютецию наиболее подходящим местом для сбора армии, поскольку там всегда находилось достаточно сил для подавления любого бунта. Юлиан приказал расположенным поблизости легионам как можно быстрее прибыть в город. Всюду, где проходили солдаты, старики, женщины и дети