Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

август Юлиан!» Его подняли на щитах. Юлиан был растроган. Это было изъявление почтения, впервые оказывавшееся римскому правителю. Его просили надеть венец, чтобы формально окончательно подтвердить свое избрание. Венца не было. Кто-то предложил Юлиану надеть диадему его супруги. Он отказался: женскому украшению не подобало становиться знаком царской власти. Какой-то всадник предложил металлическую цепь, которой украшали головы коней. Однако Юлиан и этот знак счел неподобающим. Тогда знаменосец-петулант сорвал с себя ожерелье, защищавшее его грудь, подобно панцирю, и надел это ожерелье на голову Юлиану. Человеческое море разразилось приветственными криками. Церемония состоялась. Его обнимали и целовали. Младший из Флавиев стал римским августом! Согласно обычаю своих предшественников, он пообещал каждому легионеру пять золотых солидов и либру серебра. Его призвали покарать своих врагов. Юлиан отказался и просил солдат вернуться в казармы, а сам удалился в свои покои.

Некоторое время спустя какой-то десятник в связи с тем, что нового августа не было видно в течение продолжительного времени, решил в сумятице, что приспешники Констанция убили его. Сломя голову, бросился он в казармы петулантов и кельтов, крича, что Юлиан убит своими врагами. Разгневанные тем, что случилось с их освободителем, галлы бросились с обнаженными мечами во дворец. Юлиан встретил их в большом зале облаченный в императорскую порфиру. Он был занят, составляя вместе с советниками отчет о произошедшем, намереваясь послать его Констанцию, чтобы тот узнал правду прежде, чем ее извратят. «Я с вами!» – сказал, улыбаясь, Юлиан. В ответ снова раздались приветственные крики.

Между тем Децентий исчез. Флоренций сразу же бежал из Виенны, оставив жену и детей на милость Юлиана. (Цезарь позаботился об их возвращении вместе с почтовыми курьерами.) Доносчики и соглядатаи исчезли в страхе, как бы легионеры не учинили над ними самосуд. Начальник конюшен Синтула, спешно прибывший с севера Британии со своим корпусом послушно разбил лагерь близ Лютеции. На следующий день Юлиан собрал все свои отряды на Марсовом поле, чтобы выступить перед ними с речью. С видом более серьезным, чем когда-либо, он поднялся на высокую трибуну, украшенную орлами, знаменами и стягами. Его встретили восторженными криками. Словно завороженный взволнованной толпой, верившей в его судьбу, Юлиан заговорил громовым голосом:

«Доблестные воины, сражавшиеся с верой и благородством души за своего полководца и родину! Сейчас не время произносить длинные речи. Благоволением своим вы возвысили меня, дав своему цезарю самое высокое звание. Мне же остается только подтвердить ваше решение разумными действиями. Поскольку божественному провидению было угодно, чтобы я в столь молодом возрасте облачился в порфиру и отдался под ваше покровительство, я старался не уклоняться от своих обязанностей полководца. В самые трудные часы я был рядом с вами. Однако из всех трудностей, пережитых нами, самой трудной была битва под Страсбургом, с которой началось освобождение Галлии. Вы, словно скалы, стояли вокруг меня, а затем, словно водопад, устремились на врага, сметая его ряды. Ваша доблестная победа куплена ценой крови тех наших соратников (относительно немногих в сравнении с потерями врага), которые пали на поле боя. Они достойны хвалебных речей, а не только наших воспоминаний со слезами на глазах. А о вас самих, оказавшихся достойными защитниками своей родины, что сказать мне еще? Как увековечить память о вас среди грядущих поколений? Я установлю порядок, я буду неукоснительно соблюдать равенство между вами, я положу конец интригам. Обещаю вам, что с нынешнего дня как в государственном управлении, так и в армии единственным достоинством для продвижения каждого будут его личные качества, те же, кто прибегнет к другим средствам, утратят доверие…».

Скромные легионеры, которых годами отстраняли ловкачи, разразились приветственными криками, ударяя щитами о поножи. Никогда еще не приходилось им слышать подобного обещания из уст императора. Петуланты и кельты, особо отличавшиеся доблестью в битвах, требовали установить с их помощью чрезвычайное положение. Юлиан отказался. Те не стали противиться: «Юлиан распорядился…».

За пять лет своего пребывания в Галлии некогда мечтательный Юлиан обладал чувством реальности настолько, что ни на минуту не дал увлечь себя изъявлениям восторга со стороны армии. Уже в ранней юности он убедился, что человеческим чувствам присуще непостоянство. А потому, зная, что придется иметь дело с непревзойденным в коварстве противником (а также со своими хорошо организованными врагами), он с самого начала показал сильные стороны своего характера, каковыми были уважение к старшему, подчинение его требованиям и умеренность в своих собственных требованиях – одним словом показал, что умеет соблюдать положение подчиненного, который с достоинством учитывает «совершившиеся факты», давая тем не менее понять, что во всем, что касалось безопасности Галлии, он не пойдет на уступки. Поэтому он составил для Констанция отчет, в котором излагал ход событий с того дня, когда в Лютецию прибыл Децентий с приказом отправить галльские легионы для усиления фронта на Востоке, и до провозглашения его августом вопреки его собственной воле. Это послание, которое Юлиан подписал как «цезарь», показывая тем самым, что не поддается честолюбию, свидетельствует о том, что он был государственным мужем, наделенным политической прозорливостью, а также ученым, философски рассуждающим об истории и человеческих отношениях. В спокойном тоне, в котором тем не менее в виде жалобы выражен некий протест, Юлиан уверяет Констанция, что не только не замешен в случившемся, но и старался не допустить, чтобы действия армии оказались направлены против законности. Юлиан напоминает, что со дня своего прибытия в Галлию единственным стремлением его была верная служба императору. И если желание его достигло своей цели, то этим он обязан прежде всего счастливому случаю и уже в меньшей степени собственным способностям. Юлиан признается, что многие могут подтвердить, что во всех сражениях, в которых была достигнута победа над врагом, он первым устремлялся навстречу трудностям и опасностям и последним отправлялся на отдых. Очень верна психологическая характеристика, данная им легионеру: годами находясь на войне, без отдыха, в суровых погодных условиях, без всяких жизненных удобств, не надеясь получить достойное вознаграждение за испытываемые трудности, он получает вдруг приказ отправиться воевать на Восток, чтобы столкнуться там с еще более страшными злоключениями. Бунт явился формой выражения протеста. Он сам осудил этот бунт, воззвав к патриотическому чувству повиновения императору. («Однако неистовство их не знало переделов».) Своим упорством они подвергали опасностям его жизнь. Однако затем он утратил контроль над ситуацией. Он был вынужден принять звание августа под угрозой, что это звание предложат другому. («Это был единственный способ успокоить их».) Император не должен иметь ни малейшего подозрения, будто он скрывает истину. Не нужно слушать плохих советчиков, пытающихся извлечь из этого