Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

просит их согласия на свои замыслы. («Только при единодушном вашем желании смогу я одолеть предстоящие нам испытания».) Прежде всего нужно воспользоваться тем обстоятельством, что в Иллирии нет значительных гарнизонов, и захватить ее плодородные равнины. Далее успех обеспечен. Он призвал солдат возобновить свою клятву, что они останутся ему верны, как и до сих пор. («Не забывайте, что, обращаясь с побежденными народами человеколюбиво, добьетесь вы большей славы, чем сумев покорить многочисленных врагов силой оружия».)

Последние слова Юлиана утонули в буре восторженных восклицаний солдат, ударявших щитами о поножи. Под конец солдаты и офицеры дали все вместе клятву оставаться верными своему полководцу, приставив лезвия мечей себе к горлу в знак того, что готовы к любым испытаниям и к пролитию крови за своего государя. При этом Небридий остался непреклонным, воскликнув, что не может нарушить клятву, данную им Констанцию. Разъяренные солдаты бросились к нему, желая убить, но Юлиан привлек Небридия к себе и прикрыл его своей порфирой. Когда они вернулись во дворец, префект претория упал перед Юлианом на колени и умолял пожать ему руку, обещая тем самым, что не предаст его пыткам. Юлиан ответил: «Если я дам тебе руку, залог дружбы, что же дам я моим соратникам?» Тем не менее, он пообещал отправить Небридия его со своей стражей в его имение в Этрурии. Так он и сделал.

Накануне выступления в поход у него попросил аудиенции арианский епископ Галлии Эпиктет. Юлиан принял его. Хотя казалось, что епископа прислал Констанций, он заверил, что явился по собственной инициативе. Епископ заклинал Юлиана пойти на компромисс с двоюродным братом, поскольку император всегда выказывал ему симпатию и уважение: если Юлиан отправится повидаться с ним в Антиохию, ему не грозит никакая опасность. Юлиан отказался.

На следующий день он принес жертвы богам, моля их о помощи. Отправленное в Лютецию письмо Фемистия особенно воодушевило его. Известный своим искусством в риторике (а также в умении ладить со всеми власть имущими) Фемистий напоминал об их беседах в Афинах – о его вере в свое Предназначение. Он уверял Юлиана, что подданные империи взирали на него с чувством доверия. (Если бы об этом узнал Констанций, называвший Фемистия в сенате «украшением моего царствования…»).

На следующий день Юлиан выступил во главе своих легионов в Паннонию. Дни были длинными, дороги просохли, солдаты отдохнули. Юлиан испытывал чувство морального превосходства над противником и верил в свою звезду. Да, справедливость на его стороне!

Сомнения снова стали терзать Констанция. Не уступая требованиям Юлиана, несмотря на все понесенные от персов поражения, он снова колебался между возобновлением боевых действий в Месопотамии и выступлением против мятежного цезаря. Неприятные известия получил он во время своей свадьбы с ассирийской красавицей Фаустиной: арабские перебежчики сообщили, что упрямый Шапур уже переправился через Тигр. Оставив тогда все сомнения и новую жену, Констанций спешно направился к границам империи защищать укрепленную Эдессу, где хранились значительные запасы продовольствия. Юлиан был прав, веря в свою счастливую звезду: неожиданно ему представился случай воспользоваться тяжелым положением противника. Он решил действовать согласованно: чтобы ускорить продвижение армии, а также воспрепятствовать войскам, оставшимся верными Констанцию, выступить против него, Юлиан применил тактику Александра Македонского, который прошел по враждебным землям Согдианы, разделив армию на несколько частей, создавая тем самым у врага обманное впечатление более высокой численности своих сил. Из основного корпуса, численность которого достигала двадцати тысяч, Юлиан составил отряд пехотинцев во главе с ветераном Иовианом, который должен был прикрывать его слева при движении на Ретий и на север между Альпами и Дунаем, тогда как во главе легиона конницы, двигавшегося справа, в Северную Италию, поставил отважного Невитту. Во время переходов через ненадежные области Юлиан велел двигаться с песнями и игрой на фанфарах, демонстрируя тем самым чувство уверенности в превосходство своих сил. Имея таким образом прикрытие на флангах, Юлиан прошел с авангардом из трех тысяч отборных воинов по густому Черному Лесу и вышел на правый берег Дуная. Двигался он стремительно, словно стрела. Прибыв к месту, где река была судоходна, и случайно обнаружив там суда, он стал спускаться по течению реки, сохраняя таким образом свое продвижение в тайне, чтобы не обнаружить отсутствия части своей армии. Солдаты его, будучи привычны к умеренности и непритязательны, довольствовались самыми необходимыми продуктами питания, не заходя в прибрежные города и селения для пополнения припасов. Этот стратегический прием был достоин Александра Македонского. Тем не менее, немедленно распространившиеся среди племен Иллирии слухи, что Юлиан движется во главе трех армий против императора, вызывали всюду страх. Префект Италии Тавр в панике оставил свое место, словно уже подвергся нападению неприятеля, увлекая за собой в бегство своего коллегу – префекта Иллирии Флоренция, сменившего Анатолия после его смерти.

Петляющие переходы по суше по лесам и горам оказались бессильны сдержать натиск Юлиана: он двигался вперед, выжигая все на пути. Жители местностей, через которые двигался Юлиан, были поражены видом молодого полководца, который без передышки шел в тяжелом вооружении: по телу его струился пот, волосы и борода были белыми из-за густой дорожной пыли, но глаза метали огни, «словно ослепительный блеск светил», как пишет в «Похоронной речи» Либаний с характерной для него напыщенностью. Наконец, Юлиан добрался до места, где его ждал небольшой флот из речных судов. Легионеры передохнули. Ветер дул попутный. Весла разрезали пенящиеся волны реки. Празднично развевались стяги на судах. Стоя на носу небольшого флагманского судна, Юлиан приветствовал стоявших на правом берегу римлян, которые встречали его приветственными криками, приглашая остановиться у них, чтобы оказать ему праздничный прием, тогда как на левом берегу стояли на коленях напуганные варвары. Небольшой флот стремительно мчался вперед. Либаний и Назианзин, основываясь (как и Аммиан Марцеллин) на свидетельствах очевидцев, сравнивают его с «факелом», с «горящим телом в пожаре», с «неистовым водопадом».

10 октября суда остановились. Была ночь. Луна стояла в ущербе. Они вышли на берега Иллирии, оказавшись на полпути между Дриной и Савой, в девятнадцати километрах от Сирмия – ключа к Востоку. Командовавший войсками в этой области комит Луцилиан, едва узнав о вторжении Юлиана, спешно собрал свои рассеянные силы, чтобы сдержать порыв врага. Очень темной ночью Юлиан послал своего верного начальника конницы Дагалайфа с приказом доставить Луцилиана живым или мертвым. Сопровождавшие его ветераны окружили палатку Луцилиана и захватили его в плен во время сна, что этот надменный военачальник, понял только проснувшись. Дрожа от страха при имени Юлиана, Луцилиан был вынужден последовать за его воинами вместе со своей стражей. Только поцеловав