Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

край порфиры нового августа, Луцилиан осознал все свое унижение. «Эта страна принадлежит тебе. Но великая дерзость совершать задуманное тобой дело, располагая столь незначительными силами», – сказал он Юлиану. Тот презрительно посмотрел на пленника и ответил: «Попридержи лучше свои советы для Констанция. Я не собираюсь спрашивать твоего мнения, но из жалости возьму тебя под свою защиту».

Избавившись от Лицилиана, Юлиан отправился на захват Сирмия. Однако неподалеку от города его жители вышли навстречу Юлиану со знаменами и цветами и проводили его во дворец. Гарнизон сдался, не оказав сопротивления, и Юлиан отправил его на усиление сил в Галлии. Будучи однако новобранцами, эти воины, боясь германцев, закрепились в оказавшейся по пути крепости Акиллине. Юлиан немедленно послал Иовиана с пехотинцами и лучниками овладеть этим городом, который занимал выгодное стратегическое положение, являясь вратами Италии.

Тронутый приемом, который оказали ему жители Сирмия, объявив его своим благодетелем, Юлиан решил устроить для города развлечение. Однако в отличии от привычного кровопролития – гладиаторских боев или травли заключенных дикими зверями – Юлиан организовал в высшей степени соответствовавшие эллинскому духу ристания колесниц. В Сирмии у Юлиана состоялась очень приятная встреча с историком Орелием. Юлиан очень беспокоился из-за отсутствия новостей от своих духовных братьев из Малой Азии. Может быть, приспешники Констанция замучили их? Соединившись с конницей Невитты, Юлиан не стал дожидаться возвращения Иовиана из Акиллина, но стремительно двинулся к ущелью Суккия, через которое шла дорога на Константинополь. Захватив ущелье, Юлиан поручил его охрану Невитте.

Приближалась зима. Близ города Ниссы, родины его деда Констанция Хлора, который сдался без сопротивления, Юлиан увидел горы Фракии с их труднопроходимыми ущельями. Несомненно, за ними должно произойти столкновение с Констанцием, – столкновение, которое либо возведет его на трон империи, либо завершится его гибелью. На несколько мгновений Юлиан погрузился в раздумья…

Несмотря на триумфальный переход от Альп на Балканы, вызвавший восторг как у его сторонников, так и у его противников, Юлиан чувствовал необходимость оправдаться, словно был не победителем, а виновником предстоящего пролития римской крови. Духовно он был развит значительно более, чем обычный человек действия, и в душе его раздавался голос, требовавший оправдания собственных поступков. Находясь на судне или в палатке, он не спал по ночам, диктуя письма или воззвания-апологии. Вдохновение, вызванное его душевной тревогой, было так велико, что секретари не поспевали записывать его слова. Прежде всего он написал своему великому учителю в Эфесе Максиму. С восторгом сообщал Юлиан, что и сам он и его солдаты открыто приносят жертвы богам. Он призывал Максима в свой лагерь и давал двух слуг, чтобы те сопровождали его в пути. Затем последовали письма к почтенному прорицателю и верховному жрецу Феодору и бывшему префекту Египта Гермогену, у которых Юлиан просил советов, выражая им свою любовь. В воззваниях к городам со славным историческим прошлым в Италии, Иллирии, Греции и Македонии он объяснял глубокие причины, вынудившие его пойти на столкновение с Констанцием. Юлиан не желал этого столкновения, более того – сделал все возможное, чтобы избежать его. Позиция сенаторов в Риме, когда Тертуллиан прочел им такое воззвание, была отрицательной. Несмотря на то, что, будучи язычниками и консерваторами, сенаторы имели все основания поддерживать бунтовщика против придерживавшегося новой религии Констанция, который преследовал многобожие и упразднил традиционные обычаи, желая выйти живыми и невредимыми из этого сомнительного еще столкновения, они вежливо осудили поведение Юлиана по отношению к императору. Лишенные широты мышления (как и Луцилиан), они считали абсурдным решение Юлиана выступить против пятидесятитысячной армии Констанция со своими силами в пятнадцать тысяч солдат. А потому сенаторы советовали Юлиану помириться с законным правителем.

«Воззвание к Совету и народу Афинскому», отправленное с Приском, стало самым решительным протестом против возможного обвинения в том, что он является узурпатором. В нем Юлиан дал пространный и неприкрытый рассказ о своей жизни под властью Констанция, который является для нас ценнейшим источником сведений из первых рук. Афины стали для философа Юлиана воплощением некоей «матери-идеи». Для него это была некая личность…. Члены Афинского Ареопага справедливо судили матереубийцу Ореста, преследуемого Эриниями. Афины были «Иерусалимом» золотого века. Афины создали классический идеал «доброго и прекрасного». Стало быть, Афины должны выслушать его объективно – забыв о его высоком происхождении и военных успехах. Рассказывая о своей жизни под нависшим над его головой мечом Констанция, Юлиан надеялся убедить афинян, что поход на Сирмий было действием оборонительным – роковым следствием враждебности к нему со стороны императора с тех пор, как он добился популярности в Галлии благодаря своим победам и справедливому правлению. Оправдательную речь (и притом перед лицом афинских судей) Юлиан составил, естественно, не в тоне правителя, обращающегося к своим поданным, а в тоне сторонника демократии, защищающего правду. В этом произведении, написанном без самолюбования, высоких идей, слащавых выражений, сентиментальных мечтаний, Юлиан открывают свою душу (то с горечью, то с гневом вспоминая о мучительном прошлом), словно добродетельный человек на исповеди. И оно трогает. Но сумело ли оно тронуть скептических афинян IV века н.э.? Хотя большинству афинян, как язычникам, было выгодно его вступление на престол, однако вполне возможно, что потомки победителей при Марафоне видели в нем трагический образ, тщетно пытавшийся повернуть ход истории вспять…

Независимо от позиции, которую заняли афинянами того времени, ознакомившись с «Воззванием», вопросом о том, был ли искренним Юлиан, рассказывая о событиях в Лютеции, когда его заставили принять венец, или же лицемерил, сам же подготовив их (как утверждали и в его и в наше время), задаются все, кто писал его биографию. При этом с самого момента постановки такого вопроса уже возникает сомнение. В качестве ответа на этот вопрос приведем некоторые рассуждения. Как врач, устанавливающий диагноз больного, начинает с изучения его характера и воспоминаний, исследователь истории Юлиана черпает сведения, освещающие его деяния и его личность, из его собственных сочинений и из сочинений третьих лиц. Здесь сразу же бросается в глаза ярко выраженная оригинальность личности Юлиана, обусловленная его душевным складом, наследственными особенностями и влияниями окружающей среды. Согласно сведениям, предоставленным как друзьями, так и врагами Юлиана, и главным образом его собственными сочинениями, это был типичный образец неврастеника – с резкими переменами, впадающего в крайности, склонного к самовнушениям, чувствительного, подверженного страхам и суеверного, нелюдимого, фаталиста, склонного к мономании, пуританизму, странным идеям, самоограничению, истерическим взрывам, субъективизму, предрасположенного к галлюцинациям, мистицизму, культу прошлого, консервативности, таинственности. И все это – чрез меру. Так, когда Юлиан подробно описывает окружающую его действительность (а также свой внутренний мир), он неосознанно искажает